— Те, кто хотел жить свободно, сбегали и жили свободно. А для тех, кто не держался за свою жизнь, ускоренное угасание было благом. Делать, что хотят… Александр делал, что хотел, будучи живым проектом. Он добился того, чего не каждый человек способен добиться в принципе. Может ли он делать, что хочет теперь, будучи замом президента? Не стал ли он еще менее свободен?
— Он теперь не зависит от воли «Живого проекта»!
— О, да! Теперь, наверно, «Живой проект» зависит от его воли! — засмеялся старик.
— Вы вообще не верите в свободу, Глеб Саныч.
— А ты веришь…
— Да! Я верю! И я рад за него и за них всех!
— Во что же ты веришь, друг мой? Что, по-твоему, есть свобода?
Шурик задумался. Глеб Саныч не видел в его лице обиды и уже за это был благодарен и уже этому рад.
— Возможность делать что хочешь? — попробовал Шурик, но тут же вспомнил, что это уже было. Он отвернулся к стеклу, приспособленному под экран, и какое-то время молчал. Глеб Саныч терпеливо наблюдал за ним, на лице застыло выражение печали. Когда Шурик резко обернулся, старик приподнял подбородок, демонстрируя предельное внимании.
— За что же он тогда боролся? Вся эта работа, эти выступления, эти собрания в правительствах, эти статьи, акции протеста, митинги, смерти — все это! Ради чего?
Глеб Саныч подошел к сожителю и прищурился, вглядываясь подслеповатыми глазами в строки:
— Живой проект Александр вступил в должность заместителя президента Live Project Incorporated.
— Нет! — вскричал Шурик, вскакивая. — Не верю! Они теперь все с правами, они теперь люди! Вот итог его борьбы!
— А до этого они людьми не были? — в голосе хирурга не было вопроса. Он помолчал, глядя в глаза младшего друга. Потом кивнул на экран с новостью. — Вот итог его борьбы. Итог, а значит и конечная цель.
— Это лишь награда, — вздохнул Шурик, сдаваясь. — Побочный эффект.
— Награда, Шурик, это то — за что больше не нужно платить. А вот место… место в жизни, которое ты считаешь своим по праву — за него стоит бороться.
Шурик понуро сел. Глеб Саныч отошел от него и не стал оборачиваться. Он знал, что любое сказанное им мнение сейчас возымеет вес аксиомы. Он верил, что его младший друг разберется во всем сам, чуть позже, а может раньше, но не сейчас. Он не желал более терзаться виной за то, что этот мальчишка хочет и может быть там, среди тех, кто искренне верит в сказки о правде, свободе и справедливости, а находится здесь, рядом со стариком, достоверно знающим, что все перечисленное — вовсе не сказки, но работает совершенно по другим законам. Но он не умел врать, а потому не хотел оборачиваться.
— Вот ты уверен, что твое место — здесь: в этом сарае без отопления, воды, с воруемым электричеством, в километрах от цивилизации, от машин, этих устройств, с которыми ты умеешь и хочешь работать!
— Нет.
— И ты готов угробить свою жизнь лишь потому, что я!.. я сделал для себя!.. и только для себя этот выбор?!
— Я не могу вас бросить, Глеб Саныч, — просто ответил Шурик.
— Ты хочешь возложить на меня вину, — старик все же обернулся, — за то, что ты мог начать новую жизнь, но из-за старого пропойцы не решился? Вину за твою жалость? Вину за твое якобы самоотречение? За несбывшиеся мечты, за болезни, за раннюю смерть, за одиночество, за комплекс неудачника и изгоя! Ты хочешь, чтобы я взвалил все это себе на плечи и потащил остаток своей жизни? Я этим тебе обязан? Я это тебе должен?
— Глеб Саныч! — Шурик снова вскочил, в глазах кипели слезы. Он видел, что его обвиняют, но не мог сообразить, в чем провинился. — Вы же погибнете без меня!
— А ты без меня?! — засмеялся старик.
— Я? Я вряд ли…
— Докажи.
Шурик сглотнул, недоверчиво глядя на старика.
— Я не обязан вам ничего доказывать, Глеб Саныч, — угрюмо отвернулся он.
Глеб Саныч с досадой сжал челюсти. Чем же тебя пронять…
— Шесть лет он приходил на свое место и работал, работал, работал так хорошо, как только умел, — заговорил снова Глеб Саныч. Шурик сразу понял, о ком речь. — Он думал, что его списали, но не убили лишь для того, чтобы он имел возможность отработать средства, затраченные на его создание. Он знал, что обязан им жизнью, а потому не роптал, отдавая свой долг. Он мог предполагать, что проведет на том месте всю жизнь, но не переставал планировать, надеяться и ждать. И когда судьба дала ему шанс, он ухватился за него зубами и перевернул весь мир, жизни тысяч людей ради того, чтобы стать тем, кем хотел. Может он даже не осознавал, что продирается к месту, которое по внутреннему, принимаемому только им самим праву — принадлежит ему. Его остановило отсутствие мнимых прав и свобод? Может, его остановил страх? Или он был обязан кому-то своей жизнью, и это должно было помешать ему эту жизнь отстаивать? Как получилось, что живой проект, общепринятый недочеловек, негласный раб — все это сделал? — старик помолчал. — Может, ему просто не успели сказать, что все это — невозможно?
— Ему было нечего терять.
