Всё-таки я очень похожа на мать: в напряжённые минуты я становлюсь холодной и отстранённой. По-видимому, это отразилось на моём лице. Клаудия всё больше и больше нервничала.
Я оставила рюкзак в спальне и поставила чайник кипятиться. Клаудия тяжело дышала и пыхтела, не сводя с меня глаз. Наконец она достаточно успокоилась, чтобы заговорить:
– И что – ты думала просто уехать? Ни звонка, ни слова?
Я положила в чашку несколько чайных пакетиков, налила туда кипяток и подняла чашку, предлагая её Клаудии. Та яростно – пожалуй, слишком яростно – затрясла головой.
– Честно говоря, я думала, тебе будет всё равно, – ответила я.
– Всё равно? Конечно, не всё равно. Я просто так с людьми не трахаюсь.
– Может, ты была бы слишком занята и не заметила, – пожала я плечами.
– Это из-за Лауры? Лаура классная, тебе она понравилась бы. Мы же приглашали тебя присоединиться.
Я открыла рот и тут же закрыла. «Как легко сейчас будет начать перепалку – обычное выяснение между любовниками, кто что сказал и сделал.
Не буду. Не могу».
– Не только из-за Лауры. Из-за Авенданьо, – ответила я.
– Ты сказала Тилли, что твой дядя умирает от рака, и она просит всех на твоей кафедре заменить тебя на парах.
Не обращая внимания, я продолжила:
– Авенданьо исчез, но, думаю, я знаю, где он. Но я не смогу ему помочь, если не вернусь домой.
– Всем наплевать. Он же древний!
«Мне не наплевать! Он из Махеры! Он – самое близкое подобие семьи, что у меня есть», – хотела ответить я, но это было бы трудно объяснить даже самой себе. Вместо этого я ответила:
– Я только уеду на лето и вернусь.
– Нет, не вернёшься. Ты же едешь в Махеру! Я читала, что там делается. У власти псих, который пытает и убивает студентов, а интеллектуалов – и любого, кто, по мнению его тайной полиции, подрывает устои общества, – «распыляет», – Клаудия была в ярости. – А у тебя на лбу написано, что ты подрываешь устои общества. Не думаю, что сеньор Видаль пощадит профессора-лесбиянку, зачищая страну.
– Я не собираюсь носить табличку о том, с кем целуюсь, – ответила я.
– Ты и так не носишь, – засмеялась Клаудия. Миг – и она уже целовала меня, и я долго не могла думать. Её руки скользили по мне, мои – по ней всю дорогу от кухни до спальни; мы лишились разума, и остались только вкус, осязание и обоняние.
– Рада, что ты передумала, – сказала Клаудия, когда мы снова смогли дышать.
– Я тоже рада, – ответила я, прижимаясь к её телу и радуясь близости и теплу. В спальню вошёл Томас, обошёл кровать, прыгнул в кресло поблизости и долго на нас смотрел.
– Маленький извращенец, – сказала Клаудия. – Что, дружок, пришёл посмотреть?
Я вспомнила, как в опьянении водкой и в переводческой горячке мне явился силуэт, но Томас меня спас. Как он понял, что мне нужен был кто-то или что-то, что, будто играя, отразило бы воображаемого пришельца? Что произошло бы в противном случае, трудно было представить. Могла ли я рассказать всё это Клаудии? Она не поняла бы, а выразить произошедшее так, чтобы она не решила, будто мне нужен психиатр, я не умела.
Поэтому просто поцеловала её.
Томас медленно и скучающе моргнул, затем спрыгнул с кресла и тихо вышел из комнаты.
Следующие пять дней мы с Клаудией упивались компанией друг друга; если мы и отдалились одна от другой, всё расстояние исчезло на это время. Еда, секс, алкоголь, смех, лёгкость, музыка… До поздней ночи мы смотрели телевизор. Ещё я один раз отвела её в «Синема-ла-Плайя» на мексиканский фильм про лучадоров: герой Торо в маске сражался против орды зомби, созданных с помощью ритуала вуду, которые, в свою очередь, стремились надругаться над пышногрудой тётей Торо Марией. Клаудия весь фильм смеялась, и я невольно нашла сходство между их с Авенданьо чувством юмора. Наверно, они понравились бы друг другу – или возненавидели бы. Определённо, вдвоём я бы их не выдержала.
Однажды, когда мы едва опомнились от послеобеденной сиесты (в которую очень мало спали), пришла почта. Я поднялась, взяла письма, села на кухне с сигаретой и принялась их просматривать. На одном из конвертов не было обратного адреса.
Открыв его, я обнаружила рваный клочок жёлтой гербовой бумаги:
– Что там? – спросила Клаудия, стоя в дверях спальни. На ней не было ничего, кроме футболки.
– Ничего, – я сунула бумагу обратно в конверт. – Макулатура для Авенданьо.
– Кажется, я снова проголодалась, – она целовала мою шею сзади.
– Ты всегда голодна.
– Верно, – и больше Клаудия ничего не сказала. Ни «проголодалась без тебя», ни строк из песен Police или Rolling Stones – это мне в ней нравилось. Отложив почту, я стала уделять ей внимание.
На шестой день, проведённый вместе, я, как обычно, встала раньше Клаудии, оделась в джинсы, сапоги и чёрную футболку, собрала волосы в строгий узел, взяла лист бумаги и написала:
