Он мог ошибиться в темноте, но, похоже, его обладателем был Арок – молчаливый, стареющий дровосек. И это было лучшее описание его как человека. Когда-то давно в запале он убил свою возлюбленную. Излишек медовухи в нем и секира в руках привели к этому. Он не желал ее смерти, это было случайностью. Они кричали друг на друга в его доме, и когда он, пошатываясь, кинул топор в стену, то даже не сразу понял, что убил ее. Она, расплакавшись, лишь хотела выбежать наружу, оставить его просыпаться, но холодное лезвие остановило ее. Многие хотели видеть его смерть после этого, но совет селения решил оставить его в живых, и долгое время было не ясно, что для него самого было лучшим исходом. Арок страдал, никто этого не видел, но все это знали. Он перестал общаться с другими, перестал выпивать. Единственное, что он делал, это рубил.
Звон его топора можно было нередко услышать, гуляя по лесу. И звук этот разлетался между деревьями как днем, так и ночью. Ближе к центру селения находится навес, под которым складывают древесину для растопки очагов. Это делают для тех, кто не в силах сам взяться за топор, для стариков и вдов, а также на случай, если придет тяжелая зима и до навеса будет в этом случае добраться проще, чем до окраины леса. Арок набил это хранилище поленьями до самой крыши, перенося их или поздним вечером, или ранним утром, избегая чужих глаз. Поначалу никто не желал пользоваться плодами его неустанной работы, но со временем это чувство покинуло людей.
Прошли десятилетия с тех пор. Женщины, подходя к навесу и набирая изрубленные поленья, теперь и не задумываются о том, кто их туда положил. Чьи изношенные руки, перемотанные окровавленными повязками, продолжают заносить топор над головой изо дня в день. Мало кто вспоминает об Ароке, но его это не волнует. Главным для него является только то, что он сам помнит. Тот день, кажется, навсегда засел у него в голове, а сам он застрял в следующем – дне искупления.
Эгиль знал, что постоянная работа износила Арока. Ему давно за сорок, и ссохшееся тело с набухшими на руках жилами уже давно непригодно для тяжелой работы. Охотник не желал видеть, как стареющий дровосек, обессиленный, завалится в грязь, ведь большая часть людей из селения, узнав его, не подадут ему руки, не помогут подняться.
– Давай, я же вижу, что ты на грани, – пытался добиться своего Эгиль.
– Нет! – громко взревел Арок, начав поднимать воду с еще большим усердием. – Ты не знаешь моей грани, никто не знает…
Последние слова, вылетевшие из уст дровосека, были шепотом, но Эгиль услышал их, и именно они заставили его отступить. Наполнив свое ведро, он поспешил к пылающему зданию, пытаясь по пути зазвать с собою как можно больше людей. Откликнулось лишь несколько. Остальные либо тушили собственные дома, либо помогали соседям, либо в хаосе просто не понимали ничего и, объятые страхом, плескали воду во все горящее возле себя.
Косматая грива волос неожиданно окутала лицо Эгиля, когда тот уже преодолел половину пути к огню. Бывалому охотнику хватило лишь одного мгновения, чтобы понять, кто это. Легкий запах хмеля и хвои выдал Ловеллу.
– Эгиль, это ты? Прости, я… темно и…
Она влетела в него, но тут же отстранилась.
– Успокойся. Что-то случилось? С таверной все в порядке? – спросил Эгиль, придерживая ее за локоть.
– Да, там сейчас Торлаг. Он обещал присмотреть, но не думаю, что действительно сможет, – переведя дыхание, произнесла девушка.
– Кто? Торлаг? Но что он делает у тебя?
– Пьет, – с горечью в голосе произнесла Ловелла.
– Ты шутишь, старик не прикладывается к кружке даже в самые праздные дни! – не верил Эгиль.
– Его дом сгорел, Эг, что еще ему осталось?
Пальцы, сжимающие руку Ловеллы, сами собой разжались. Почувствовав свободу, девушка выскользнула и скрылась во мраке, смешалась с остальными тенями, стала их суетливой частью.
Внутри Эгиля проснулась боль, быстро смешиваясь с жалостью, она заполнила его, и по телу растеклась горечью обиды. Потерять дом Торлага все равно, что потерять старого друга. Друга, который был рад тебе всегда, который улыбался тебе при встрече каждый раз, когда ты проходил мимо него.
Для взрослого человека чужой сгоревший дом никогда бы не стал причиной таких внутренних страданий, но для Эгиля сгорел не дом – в огне погибла детская любовь. Будучи ребенком, он, как и нынешние дети, часто бегал к Торлагу. Нет, не за историями, ведь мастер по дереву не родился стариком. Тогда еще юный, он развлекал себя и остальных флейтой, на скорую руку слепленными из подручных материалов игрушками и массой других выдумок. Все это происходило под крышей его дома, и именно поэтому он так глубоко проник в сердца многих.
