Сейчас Эгиль не осознавал этого, он чувствовал лишь обиду, в какой-то мере даже необъяснимую. Но долго оставаться с нею он был не намерен. В том и отличие взрослого от ребенка – в умении подавлять эмоции. Заталкивать их внутрь себя и делать то, что от тебя требует ситуация. Скрывать их за панцирем металлического доспеха и, вооружившись мечом, идти в атаку. Это отличает от ребенка – не умение выговаривать все буквы или считать монеты в своем кошеле, а именно это. И что самое странное, многие не понимают такого распределения вещей.
Выталкивая ненужные мысли из своей головы, Эгиль поспешил к горящему зданию, но сделав всего несколько шагов, услышал оживленные крики слева, возле одного из десятка других пылающих домов. Он не хотел останавливаться, не сейчас. У него была своя цель, и смотреть, чем заняты другие, он не желал. Все сейчас страдали, все испытывали боль, и откликаться на мольбы кого-то одного, в то время когда горят дома у многих других, было бы неправильно. Но косой взгляд вырвал из темноты картину, в которой к горящей хижине спешат сотни ног. Не добежав до намеченного пышущего огнем здания, Эгиль, скривившись, развернулся и поспешил к тому, куда сбегались все остальные.
Чтобы приблизится и понять, в чем же дело, ему пришлось проталкиваться. Перед хижиной образовалась целая толпа, и Эгиль все не мог понять, что заставило их оставить ведра и примчатся сюда, в то время когда огонь продолжал пожирать их селение. К двери дома, крыша которого была объята слепящим пламенем, уверенным шагом двинул парень. Мужчина пониже и старше догнал его и придержал за руку, склонив к себе, он что-то настойчиво начал втолковывать парню. Похоже, это был его отец, но лица Эгилю разглядеть не удавалось. Постоянно мельтешащие перед ним тени других людей мешали ему. Наконец протолкнувшись, он тронул одну из женщин в первом ряду и произнес ей на ухо, склонившись:
– Что здесь происходит? Почему он собирается туда идти?
Женщина, в которой он признал одну из мастериц швейного дела, подняла лицо и с округленными глазами, в зрачках которых отражались блики огня, поспешила ответить:
– Там кто-то есть. В доме кто-то есть! Мы слышали крики! Все мы…
Ею завладел страх – внешне она оставалась сдержанной и серьезной, но внутри ее уже разрывали десятки чувств, и ломающийся голос это выдавал так же хорошо, как и ее глаза. Эгиль, мягко проведя свободной рукой по ее плечу, попытался успокоить мастерицу, сам же, поставив ведро на землю, направился к парню, отец которого только сейчас отпустил запястье сына.
– Я с тобой, – произнес охотник, поравнявшись с юношей.
Тот лишь несмело кивнул и первым шагнул в дверной проем, объятый огнем. Эгиль на секунду задержался, сомневаясь, правильное ли решение он принимает, но отступить уже не мог. Он чувствовал, как по спине его гуляют взоры всех собравшихся вокруг. Даже промедление они могли расценить как слабость, но просто так шагнуть в пекло, не дрогнув ни единой жилой, охотник не мог. Вдохнув напоследок как можно глубже, он склонил голову и переступил порог.
Все на миг погрузилось в едкий туман. Глаза стало выедать, а кожу на лице неистово жечь. По щекам Эгиля потекли слезы, а дым, проникший в легкие, вызвал приступ кашля. Ноги на секунду повело, но охотник устоял, совладав со своим телом, и пригнулся еще ниже, пытаясь избежать собирающихся под потолком клубов дыма.
Совсем рядом что-то пылало, и яркий свет от огня прорезал туманную завесу. На ее фоне Эгиль увидел тень парня, который скользнул в проем с левой стороны. Слезящиеся глаза мешали охотнику разобрать что-то, кроме размытых образов, и стараясь не налететь ни на что, он подался вправо.
Руки ударились о преграду. Пальцы принялись хаотично скользить по уже отдающей жаром древесине. Капля шипящего сока упала со скворчащей балки под потолком на лицо Эгилю. Он дернулся от боли, и руки неожиданно нашарили проход. Похоже, дом недавно перестраивали, и часть его теперь состояла из свежих бревен и балок, и именно они чадили более всего. С них скапывал кипящий сок, будто горящее масло со стен осажденного замка.
