Или же:
По мне, так стихи неважные, но всякое старинное слово, как канделябр с патиной, получает от прошедшего времени прибавочную стоимость.
Дело не в самом Шумахере, а в том, что Гиляровский вспомнил его в Суконных банях, когда приехал туда с пожара, который приключился где-то на Татарской улице. Был он на пожаре по своим репортёрским делам, вырвался закопченный. «Соскочи с багров» (это прекрасная деталь — так и представляешь пожарный наряд, взмыленных до сих пор коней, каким-то образом укреплённые на повозке багры, и человека в саже, который бросается с них прямо в зев общественной, то есть торговой бани):
«Сунулся в «простонародное» отделение — битком набито, хотя это было в одиннадцать часов утра. Зато в «дворянских» за двугривенный было довольно просторно. В мыльне плескалось человек тридцать.
Банщик уж второй раз намылил мне голову и усиленно выскребал сажу из бороды и волос — тогда они у меня еще были густы. Я сидел с закрытыми глазами и блаженствовал. Вдруг среди гула, плеска воды, шлепанья по голому телу я слышу громкий окрик:
— Идёт!.. Идёт!..
И в тот же миг банщик, не сказав ни слова, зашлепал по мокрому полу и исчез. Что такое? И спросить не у кого — ничего не вижу. Ощупываю шайку — и не нахожу её; оказалось, что банщик её унес, а голова и лицо в мыле. Кое-как протираю глаза и вижу: суматоха! Банщики побросали своих клиентов, кого с намыленной головой, кого лежащего в мыле на лавке. Они торопятся налить из кранов шайки водой и становятся в две шеренги у двери в горячую парильню, высоко над головой подняв шайки.
Ничего не понимаю — и глаза мыло ест. Тут отворяется широко дверь, и в сопровождении двух парильщиков с березовыми вениками в руках важно и степенно шествует могучая бородатая фигура с пробором посередине головы, подстриженной в скобку.
И банщики по порядку, один за другим выливают на него шайки с водой ловким взмахом, так, что ни одной капли мимо, приговаривая радостно и почтительно:
— Будьте здоровы, Петр Ионыч!
— С легким паром!
Через минуту банщик домывает мне голову и, не извинившись даже, будто так и надо было, говорит:
— Петр Ионыч… Губонин… Их дом рядом с Пятницкою частью, и когда в Москве — через день ходят к нам в эти часы… по рублевке каждому парильщику «на калач» дают».
В общем, нет никакого равенства и тут, заключает Гиляровский.
Это же подтверждает и Анатолий Рубинов, говоря уже об иных временах: «По свидетельству одного писателя, добросовестный инспектор ГАИ однажды задержал водителя “Волги”, который нарушил правила. Вместо шофёра вступил в разговор пассажир, мужчина высокого роста, с депутатским значком.
— Я — Конотоп! — объяснил он право своего шофёра нарушать правила. То был первый секретарь Московского обкома партии.
— У нас, товарищ Конотоп, перед законом дороги все равны, — сказал наивный инспектор.
Первый секретарь объяснил молодому человеку правду жизни:
— Эх, сынок, только в бане все равны. Да и то, в одной бане моюсь я, а в другой моешься ты»…
Правда, из этого Рубинов выводит несколько пафосное заключение: «Вот истинная причина того, что исчезают любимые народом, прославленные на весь мир настоящие русские паровые бани, которые существовали по меньшей мере тысячу лет и становились век от века, год от года все луч¬ше».
Вот то немногое, что мы можем сказать о Суконных банях.
И, чтобы два раза не вставать:
Болотная площадь, её северо-западный край.
Софийская набережная, дом Солдатенкова.
Телефона нет.
