С удивлением он обнаружил, что в его обители остаётся всё больше людей — и вот вдруг с юга пришли два самых настоящих монаха. Монахам не нужно было лечение, они поселились у него всерьёз и надолго, и один стал обустраивать церковь. Потом появился третий человек в чёрном облачении, что принёс с собой целый мешок особых вещей. Из этого большого мешка он, вслед за иконами, вынул золочёную чашу, бережно завёрнутую в холстину, и Фёдор от ужаса схватился за грудь. Но испуг прошёл, и он опасливо потрогал чашу пальцем.
Наконец, настал день, когда по хрусткому снегу в обитель пришёл высокий человек с клюкой. Он шёл без поклажи, лишь что-то прятал под плащом на груди. Монахи первыми рухнули перед ним на колени. Опустился и Фёдор — последним.
Фёдор опустился на колени так, на всякий случай. Что валяться на земле перед тем, с кем проговорил столько ночей. Он-то узнал его сразу.
Высокий человек взял его за плечо и повёл на холм. Они шли, и Фёдор недовольно бурчал, что стал лишним среди этих людей веры, стал вредной, дополнительной единицей к дюжине.
— А счёт? — вдруг вспомнил он. — Счёт сошёлся?
— Не было никакого счёта. Нечего считать людей, это другая, противная нам, сила любит считать да пересчитывать.
— Но ты-то меня простил, — заглянул Фёдор в глаза хозяину места. — Простил теперь?
— Я тебя простил ещё тогда, как увидел. Как увидел, так сразу и простил. А счёт по головам — это ты придумал сам. Ты скажи о другом — останешься с нами?
Фёдор подумал, обведя взглядом пустынные холмы.
— Нет, не останусь. Ты тут хозяин, а моя вера спутана, как старая рыбацкая сеть. Но потом, может, вернусь — если разберусь с двухголовым оленем. Ведь в оленя верить можно?
— Смотря как — никто не мешает оленю жить под небом Господа, как всякой божьей твари, будь она с двумя головами или с одной. Да ладно, ты почувствуешь, когда надо вернуться, — досадливо сказал игумен. — Только не надо медлить.
Они попрощались, и вот Фёдор повернулся и, не оглядываясь, пошёл на юг.
Когда он отошёл достаточно далеко, игумен распахнул плащ и освободил странную птицу, пригревшуюся у него на груди. Не то белый голубь, не то маленькая куропатка, хлопая крыльями, поднялась в воздух и полетела вслед за ушедшим.
— Рад, что ты нашёл своего читателя и ты наконец-то стал богат. Можно, я с друзьями приду и соберу, что осталось от банкета? Официанты и так жирные, ипть их, сук, отгоняют от бачков…
— Ты о чём, Игорь? Какие бачки? Какой банкет? Великий Пост у меня, сегодня первый раз кашу с маслом откушал.
— Ах, вот как ты выходишь из финансового кризиса литературы, который недопопулярные фантасты называют кризисом бумажной книги и пиратов… А мы с пацанами решили, что ты стал «одним из тех». Что за каша? Я вот со взрослением выбрал гречку. Хотя и пшёнка не… Пшёнка с маслом! Как бы… Ну так, что за каша?
— Гречка, разумеется. Я, правда, вечером зашёл к матушке и там ещё супчика откушал овощного, да со свёколкой. Благодарил Бога за каждый дарованный нам день. А что за кризис пиратов? И кто эти фантасты? Есть среди них симпатичные? Или, хотя бы, вкусные?
— Среди них нет женщин, Володя, а кушать мужчин, как ты, возможно, знаешь, изжогово. Они волосаты, уродливы и жёстки там, где меньше всего ожидаешь. Пусть ими Пусси Райот подавятся. Кризис же в том, что они не хотят платить денег, и этим лозунгом странны…
— Да вот ты скажи, а разве фантасты не перемёрли все? От бескормицы? Мне говорили, что те, кто не помер, вовсе перекинулись и начали компьютерные игры делать… Комиксы про красоток инфернальных… да… Да вот про тебя и говорили!
— Дык потому я и жив, вестимо! Призрел земляк. Остальных же настигло бедствие, и теперь кто не помер, подались на заработки. Кто хозяйкой кассы в Ашане, кому образование позволило — курьерами, а счастливцы с сиськами, натурально, плюют теперь на литературу и жалеют, что раньше никто не предложил работать другими частями. Есть и те, кто делает игры, и даже сценарии. Иным за измену ляхи грошев дали, но таких мало. Больше все побираются. Кстати, а не продаться ли мне Украине? Там уже есть правительство? У тебя всюду связи, ты уж свяжи: готов писать Историю Майдана в стиле «Я все гениально перепишу»!
