И вот перед тобой разворачиваются быстро сменяющие друг друга картины калейдоскопа — щёлк-щёлк-щёлк — Джотто-Малевич-Корбюзье, и зачарованы ими. Но вот этот узор вдруг вторгается в область нашего знания, и мы видим, что именно этот конкретный кусочек узора никакого смысла не имеет. Просто красиво сказано. Но за нами ещё наше невежество, которое вкупе с любовью к красоте подталкивают нас к восхищению.
Но тут должно быть место для сомнения.
Филолог Чудаков писал про Виктора Шкловского, что дескать, хуйня, что он ошибался, но зато он был генератором смыслов, и Чудаков был, в общем, прав. Может, и с Паолой Волковой та же история — недаром поутру в моём телевизоре у Фёклы Толстой сидели Рост, Сергей Соловьёв и какой-то молодой режиссёр, и все они на разные лады её хвалили. Да и не одной этой мемориальной передачей мой кругозор ограничивается.
Понятно, что у Шкловского была старая школа — и очень квалифицированные друзья, с которыми он был в прочной связке.
Может быть, проблема именно во времени — в девяностые годы, скажем, образованных людей вообще стало меньше.
Меньше их стало в науке и в искусствоведении в частности. Поэтому спрос удовлетворялся так, а не иначе. Одновременно, чрезвычайно возрос спрос на искусствоведение прет-а-порте, от которого сразу приятно, к которому приобщаешься мгновенно. Собственно, как случилось раньше, в гумилёвские времена, с историей.
Мне скажут, что причудливый человек будит в творческом человек невидимые силы, и что Паола Волкова в семидесятые годы была для студентов-кинематографистов одним из немногих источников неподцензурных знаний.
Но если мы хотим, чтобы неважно кто (Волкова выступала и в телевизоре с циклом видеолекций, так что заведомо не для узкой студенческой аудитории), так вот, хотим, чтобы неважно кто узнал историю искусств, то это одно. А если мы хотим, чтобы у него возник творческий импульс — это совершенно другое. При подмене недоученный студент может решить, что он постиг историю искусств, а он лишь увидел гротескный номер, и запомнил его.
Запоминание это чревато большими обидами в будущем.
Собственно, я знал немало людей, выучивших историю по Льву Николаевичу Гумилёву, а потом столкнувшихся с недружелюбным Мирозданием. Произнесёт вслед учителю ученик: «Стрелы дальневосточных народов отличались тем, что они иногда бывали отравлены. Этот факт не был никогда отмечен современниками-летописцами, потому что он был военным секретом монголов» — так потом этот ученик может быть огорчён.
Дело не только в харизме, а в том, как работает знание прет-а-порте.
Человек получает порцию безусловного знания, подобного тому, как сейчас мне рассказывали о том, что Малевич в «Чёрном квадрате» давал нам отсылку к китайской культуре, а ещё жёлтый цвет с древних китайских времён символизирует Китай, потому там земля жёлтого цвета и китайцы жёлтые.
Оно, конечно, знание неподцензурное, но сродни открытиям Гумилёва.
Или (тут я уже гиперболизирую) искусствовед не имеет права произнести фразу «Орнаменты майя показывают нам, как преломилось влияние Палеоконтакта в графических образах того народа». А вот писатель — имеет. Но тогда и судить его надо, как писателя, а то он, перебегая между двумя статусами норовит быть ласковым телёнком, что двух маток сосёт. Или же историк на лекции не имеет права произнести «После Второй мировой войны многим нацистским преступникам удалось уйти от наказания пойдя на сотрудничество с победителями, бежав в Латинскую Америку или в Новую Швабию». Писателю можно — а вот историку нельзя.
Собственно, генеральная претензия к искусствоведению такого рода заключается в том, что вместо знания о предмете оно несёт потребителю знание о том, какие ассоциации этот предмет вызвал у учителя.
Когда Паола Волкова рассказывает о символике воды в картинах Леонардо, то надобно переспросить — это известное обстоятельство языка самого художника? Или это обязательный язык символов на картинах того времени? Или, может, эта идея пришла Паоле Дмитриевне в голову (прекрасно!), и теперь она рассказывает о ней как о данности.
Впрочем, временами Паола Волкова так и оговаривалась — но высокий процент таких оговорок может привести к перемене названия: не «История искусств», а «То, какие ассоциации вызвали предметы искусства у искусствоведа Паолы Волковой», что немного изменяет обязательства сторон.
Иногда мне говорят: «раз уж нас так всё плохо, та пусть будет хоть что-то», и у меня это вызывает тихое недоумение. Я хочу предупреждать о другом: если ты начинаешь заниматься мистическим искусствоведением, гумилёвской историей, задорновской лингвистикой, то в них ты и продолжишь совершенствоваться. Не «вот сейчас он любым способом заинтересуется, а потом начнёт читать книжки», вовсе нет. Как заинтересовалась, так и пойдёт. Что привили, то и вырастет.
Меня, впрочем, интересует общий случай, а не частный.
Стал бы я воевать с покойной Волковой? Да нет, конечно. Меня интересует взаимодействие человека и знания (в частности, через посредника).
Мы же не всегда можем проверить посредника, и многое принимаем на веру.
