— Ну, те, кто с сиськами и раньше не бедствовали. А земляк твой могуч, что и говорить. Он всех на ещё купит и продаст. А потом снова купит и продаст. Что до новой истории, то — рано ещё. Как ты помнишь, для начала после Турбина и Най-Турса должны придти петлюровцы, за ими — большевики. Большевиков выбьют поляки, но не надолго. Потом набережная Ялты будет завалена раскрывшимися чемоданами, а какой-то штабс-капитан будет с лееров стрелять в своего коня. Затем оставшихся на сём полуострове штабс-капитанов выведет в расход разбитная девка из Москвы с лошадиным лицом. Потом выведут в расход всех, кто выводил этих, затем придёт ворог и будет топтать наши нивы, Алёша запомнит дороги Смоленщины, а потом Алёша будет Болгарии русский солдат, затем вспомнят, что кого-то запустили в космос, но забыли спустить, затем будет немного ускорения и всё перестроится, и вот как раз тут придёт пора писать историю по-новому, и ты выведешь, сопя, на принтер начало романа «Велик был и страшен год от Рождества Христова 2014», но именно тогда, никак не раньше, нет, никак не раньше.
— Возразить могу только в одном: не такое уж у неё и лошадиное лицо… Впрочем, ты можешь унизить меня фразой «кому и кобыла невеста», а я раним. Что ж, брошу пить по утрам, и стану резать сигареты пополам. Я всегда мечтал однажды стать пенсионером, и чтобы всем на меня было пох. И чтобы… Ну, иногда хотя бы… Милой девочке потуже затянуть галстук. А она такая в юбочке, и в ремешке, и косы. Хотя, это я замечтался, мне до заслуженного педофила еще страдать и страдать. Рад был пообщаться, пойду насру кому-нибудь в ЖЖ, да и спать.
— Погоди… А может, ты прежде, чем пенсионером, хочешь стать инвалидом? На них тоже всем пох, а вот проезд, опять же, бесплатный, а? А?
— У меня вся родня уже инвалиды. Я единственный лох, который не получает пенсию. Много курю. А что я еще могу сделать? Рабоче-крестьянское происхождение, меня трудно взять на давление.
— Не, ты оформляй, чо. Ты как явишься, так на тебя глянувши, тут-то тебе социальную карту и выпишут. И красного, красного этого будут по средам выдавать в профилактории. И на феназипам льготы.
— Я поразмыслю. Только боюсь я людей. Эх, приятно с тобой говорить, и жизнеутверждающе всегда, а пора, пора… Завтра надо быть милым и приветливым с дамами. Для этого, ты не поверишь, надо поспать, а иначе они скажут: ты будто с похмелья! Такшто допью и спать.
— И то верно, брат! Только говорят, что пьяным нельзя ложиться. Ты почитай, что ли, ну там писателя Лукьяненко про вампиров, а потом и спи.
Искусствовед Паола Волкова по сути была поэтом.
То есть, не в том дело, что она писала стихи (этого я не утверждаю), но инструментыв её деятельности использовались весьма поэтическите.
Я заранее оговариваюсь, что, как известно, никого не хочу обидеть, но у меня очень странные впечатления от Паолы Волковой.
Так вот, не то, что бы у меня к ней были какие-то претензии, но всё время было ощущение такого Л. Н. Гумилёва от искусствоведения. Такой, извините, каши в голове, которая по принципу калейдоскопа сочетает понятия и термины. Все они, такие учёные (популяризаторы?) чрезвычайно обаятельны, и вот на этой обаятельности создаётся впечатление генерации смыслов.
У о. Тихона (Шевкунова) в книге, которую я не очень люблю, есть такой пассаж: «Историю зарубежного искусства у нас преподавала Паола Дмитриевна Волкова. Читала она очень интересно, но по каким-то причинам, возможно потому, что сама была человеком ищущим, рассказывала нам многое о своих личных духовных и мистических экспериментах. Например, лекцию или две она посвятила древней китайской книге гаданий «И-Цзин». Паола даже приносила в аудиторию сандаловые и бамбуковые палочки и учила нас пользоваться ими, чтобы заглянуть в будущее».
Это всё, конечно, прекрасно, но нет ли в таком искусствоведении некоторой спекуляции, когда обдумывание содержательного высказывания замещается эмоциональным удовлетворением от приобщения к как бы неизвестному.
Я сейчас поясню эту проблему.
Есть известный страх невежества у человека, путь даже и преуспевшего в своём деле. Все мы, выбрав своё занятие, через некоторое время начинаем хорошо разбираться в событиях, находящихся в узком коридоре личного знания. Но мы боимся своего незнания
Особенно если мы воспитаны на старом уважении к культуре.
