— Давно не был, Крендель, — сказал он глухим, влажным от пара голосом. — В Оружейные ходишь?
— В Воронцовские, Мочалыч, — ответил Крендель. — Там народу меньше.
— А парилка плохая, — заметил старик Мочалыч, взял у нас билеты и выдал чистые простыни. — Идите вон в уголок. Как раз два места.
В уголок, куда указывал Мочалыч, идти надо было через весь зал, и Крендель стал на ходу раздеваться, натянул на голову рубашку.
Мы устроились рядом с человеком, который с ног до головы закутался в простыню. Он, очевидно, перепарился — на голове его, наподобие папахи, лежал мокрый дубовый веник. Из-под веника торчал розовый, сильно утомленный рот.
— Вам не плохо, гражданин? — спросил Мочалыч, трогая перепаренного за плечо. — Дать нашатыря?
— Дай мне квасу, — сипло ответил перепаренный. — Я перегрелся.
— Квасу нету, — ответил Мочалыч и отошел в сторону, обслуживать клиентов.
Мы быстро разделись, забрались каждый в свой трон и замерли.
Напротив нас сидели двое, как видно только что пришедшие из парилки. Простыни небрежно, кое-как накинуты были у них на плечи. На простынях черною краской в уголке было оттиснуто: Т.Б.
Эти буквы означали, что простыни именно из Тетеринских бань, а не Оружейных или Хлебниковских.
— Ну, будем здоровы, — сказал человек, у которого буквы «Т.Б.» расположились на животе.
— Будь, — отозвался напарник. У этого буквы «Т.Б.» чернели на плече.
Приятели чокнулись стаканами с лимонадом, поглядели друг другу в глаза и дружно сказали: «Будем!»
Между тем здоровья у обоих и так было хоть отбавляй. Во всяком случае главные признаки здоровья — упитанность и краснощекость — так и выпирали из простыней. Один из них похож был даже на какого-то римского императора, и буквы «Т.Б»., расположенные на кругленьком животе, намекали, что это, очевидно, Тиберий. Второй же, с явной лысиной, смахивал скорей на поэта, а буквы подсказывали, что это — Тибулл.
— Я люблю природу, — говорил Тибулл, — потому что в природе много хорошего. Вот этот веник, он ведь тоже частичка природы. Другие любят пиво или кино, а я природу люблю. Для меня этот веник лучше телевизора.
— По телевизору тоже иногда природу показывают, — задумчиво возразил Тиберий.
— А веник небось не покажут!
— Это верно, — согласился Тиберий, не желая спорить с поэтом. — Давай за природу! — И древние римляне снова чокнулись.
— Как ты думаешь, для чего люди чокаются? — спросил через некоторое время Тибулл, как всякий поэт настроенный слегка на философский лад.
— Для звону!
— Верно, но не совсем. Когда мы пьем лимонад, это — для вкуса. Нюхаем — для носа. Смотрим на его красивый цвет — для глаза. Кто обижен?
— Ухо, — догадался Тиберий.
— Вот мы и чокаемся, чтоб ухо не обижалось.
— Ха-ха! Вот здорово! Ну, объяснил! — с восторгом сказал Тиберий и, сияя, потрогал свое ухо, как бы проверяя: не обижается ли оно? Но ухо явно не обижалось. Оно покраснело, как девушка, смущенная собственным счастьем.
Тибулл тоже был доволен таким интересным объяснением, с гордостью потер свою лысину, повел глазами по раздевальному залу, выискивая, что бы еще такое объяснить. Скоро взгляд его уткнулся в плакат, висящий над нами: «костыли можно получить у пространщика».
Плакат этот действительно объяснить стоило, и Тибулл, выпятив нижнюю губу, раздумывал некоторое время над его смыслом.
— Ну, костыли, это понятно, — сказал наконец он. — Если тебе нужны костыли, можешь получить их у пространщика. Но что такое пространщик?
— Да вон старик Мочалыч, — простодушно ответил Тиберий. — Он и есть пространщик. Простынями заведует.
— Если простынями — тогда простынщик.
— Гм… верно, — согласился Тиберий. — Если простынями, тогда простынщик.
— То-то и оно. А я, ты знаешь, люблю докапываться до смысла слов. А тут копаюсь, копаюсь, а толку чуть.
— Сейчас докопаемся, — пообещал Тиберий и крикнул: — Эй, Мочалыч, ты кем тут работаешь?
— Пространщиком, — ответил Мочалыч, подскакивая на зов.
— Сам знаю, что пространщиком, — недовольно сказал Тиберий. — А чем ты заведуешь?
— Пространством, — пояснил Мочалыч, краснея.
— Каким пространством? — не понял император.
— Да вот этим, — ответил Мочалыч и обвел рукой раздевальный зал со всеми его тронами, вениками, бельем, голыми королями. В худенькой невзрачной его фигуре мелькнуло вдруг что-то величественное, потому что не у всех же людей есть пространство, которым бы они заведовали».
Потом, натурально, в те же бани заявляется бандит Моня Кожаный. Соседи героев пытаются завязать с ним настоящий банный разговор, да только ничего у них не выходит. Бандит разговора не поддерживает, да и то — говорить с ним пытаются о татуировках. У него на ногах написано: «Они устали», и в ту пору не всяк мог судить о куполах, крестах и прочих иероглифах этого дела.
Друзья, чтобы не дать бандиту уйти, прячут его брюки. Бандит мгновенно обнаруживает пропажу, скандал наливает свежим соком, как бакинский помидор.
Крики нарастают, пока, наконец, загадочный посетитель не потребует у самого потерпевшего документы: «Вокруг стал собираться банный народ. Голые короли подымались со своих тронов, прислушивались к разговору.
