Места у площади Трёх вокзалов — сплошь железнодорожные. Тянутся тут с разных сторон широкой улицы железнодорожные пути, стоят административные здания и гигантское почтово-сортировочное здание.
Стоит и знаменитый Дом культуры железнодорожников. Молва упрямо привязывает его к роману «Двенадцать стульев». Оно, конечно, верно, что люди, печатавшиеся в «Гудке», газете железнодорожников, знали обстоятельства строительства здания, сданного в 1925 году. И черты его действительно можно угадать в романе 1927 года. Поэтому крик Ипполита Матвеевича до сих пор рикошетирует от стен поутру.
Напрасно он зарезал Великого Комбинатора. Да и не его он убил, а подписал приговор себе — навек стал старый мир убийцей, а не просто комическим стариком, достойным жалости.
Жалеть или не жалеть о Железнодорожных банях — непонятно.
С одной стороны — это манна небесная для транзитного пассажира: сдать вещи в камеру хранения и попарится между поездом «Брест — Москва» и «Москва — Новосибирск». А с другой стороны — кто ж о них когда думал.
Бани строили для самих железнодорожников — ходили ещё угольные паровозы и бани были равно нужны и машинисту, и смазчику и рабочим мастерских.
Бани построили перед войной — говорят, они были вполне крепкие, но попали «под раздачу». Слух был о том, что близ площади Трёх вокзалов решили построить универмаг для приезжих, чтобы они прямо с поезда закупались тем, что в провинции кажется дефицитом, и прыгали обратно в поезда, отправляющиеся обратно. То есть, это негласное признание советской системы распределения, что приводило не только к «колбасным электричкам», но и к путешествиям в Москву за брюками.
Итак, на месте Железнодорожных бань универмаг «Московский», построенный в 1983 году.
Конечно, бани не были такими огромными — дух их витает где-то около левого заднего угла универмага.
И, чтобы два раза не вставать:
2- й Краснопрудный п., 6/8
Тел. E1 90 82
На самом деле это история про поспешность и суету
Я человек пожилой, видел в девяностые, как дерутся люди по вопросу материального распределения.
Сначала на моей службе были продуктовые наборы — вполне идиотские. Например, коробка конфет, две банки сайры, два кило гречки, два кило фасоли и коробочка индийского чая.
При этом подразумевалось, что всё это ради «настоящего индийского чая».
И все чрезвычайно страдали, что как так, нужно купить всё это говно, и только потом сесть и пить чай из фарфоровой чашечки, оттопырив мизинец.
Оттого я таскал со службы сайру с фасолью и горя не знал — за это меня не очень любили.
Потом, правда, жизнь прижала этих людей, и они об той гречке плакали, как беглые жиды посреди пустыни — о манке.
А вот потом появились какие-то талоны.
Собственно, это были не талоны, а чеки — «Урожай-90» это называлось, кажется.
Впрочем, не помню.
Там видеомагнитофоны и японские телевизоры, что ли, продать хотели — но в рассрочку.
То есть, это были не обычные талоны. Это были такие талоны, что распространялись на предприятиях (я тогда, извините, в Академии наук служил), чтобы, значит, сотрудники дали сто рублей, а потом им через две недели привезли видак, и они что-то ещё доплатили. Ну и меня, потому что я был ещё юноша, только что закончивший Университет, вообще выставили вон, а кандидаты наук схватились, как якодзуны, в битве за эти талоны. Ух! Глаза сверкают, перья летят, интриги!
А эти видаки, как потом оказалось, жулики продавали.
Не было, собственно, никаких видаков.
В итоге деньги у якодзун просто спиздили, и оттого они на меня ещё больше обиделись.
Когда Нагатино включили в состав Москвы, это была настоящая окраина — с оврагами, перелесками, стуком железной дороги, с непонятными заводами. А вот Нагорная и вовсе пространство удивительное, с перепадами высоты, с Серпуховской дорогой, которая стала вдруг Варшавским шоссе.
