— Ищи, ищи ключи…
— Ты мне не нравишься, — раздражённо оборачивается она.
— Да?
— Да.
— Ага. А зачем тогда ты вошла сюда?
— Андрей, да оставь ты меня в покое. Скажи лучше, как эта дверь отпирается, и я, наконец, уйду.
— Ну нет. Это ни фига не ответ на мой вопрос, даже если я — придурок, а ты у нас что-то типа сапиосексуала18. А может, ты действительно сапиосексуал, а? — Я фыркаю. — Слушай, Самойлова, а ведь действительно, эти твои бесконечные загадки, эта твоя работа, до предела разрекламированная в социальных сетях. Это твоя демонстрация умственного превосходства над окружающими, — я тру плечо, поглядывая на часы, — этот твой интеллектуальный коллажик, составленный из картин Магритта… Что, твоя чувственность только так расправляет крылья? Чтобы завести тебя, нужен кто-то умный? Номер первый во всём, так? А то, что тебя ко мне тянет, никак не вписываются в твоё мировосприятие? Так, ну а я в чём виноват?
— Коллаж не мой, а Эль, — зачем-то сообщает мне Ира, но тут же прикусывает язык.
— Поздравляю вас обеих, но мне наплевать. Так возвращаемся к моему вопросу. Почему ты, такая умная девочка, сегодня пошла ко мне, но тут же засобиралась обратно, как только поняла, что я всерьёз настроен с тобой переспать? Не хочет поговорить об этом? — Ира вздрагивает, но молчит. — Ну, не хочешь — и не надо. — Вот теперь я точно в своём фарватере. — Ир, а ты ведь вправду меня боишься.
— Давай-давай, Исаев, ты у нас от скромности тоже не умрёшь. — И Ира снова принимается терзать ключами мою дверь.
«Странно, и как это ещё она не выдохлась бороться с моей дверью? Я бы уж точно обо всём догадался.»
— Не-не, стоп, — говорю я. — Стоять, дорогие фашисты. Ир, я не о простом человеческом страхе с тобой говорю. Я имел в виду другое: ты боишься не меня, а того, что я могу с тобой сделать.
Самойлова грозно расправляет плечи и бросает мне из-за плеча:
— Знаешь, Исаев, я боюсь только одного: что ты у меня так и останешься синонимом к двум словам: «тупость» и «нахальство».
— Нет, Ир, я у тебя останусь синонимом к другим словам: «похоть» и «любопытство».
— Да не хочу я тебя!
— Да?
— Да.
— Ну да. Ну, тогда, пожалуйста, повернись ко мне… Повернись, я с кем, в конце концов, разговариваю?
Самойлова выполняет мою просьбу и с непередаваемым чувством пренебрежения оглядывает меня с головы до ног.
— Ну, что тебе ещё надо? — Безразличный взгляд, усталый тон. — Как же ты достал-то меня.
— Твоя грудь, — говорю я.
— Что «моя грудь»? — округляет глаза Ира.
— Офигительная у тебя грудь. И просто потрясающе на меня реагирует.
Ира ахает, широко распахивает глаза, глядит на меня, потом на вздыбленную ткань рубашки и заливается яркой, жаркой краской стыда. А я понимаю, что в попытке поставить её на место несколько перестарался. Подняв голову, Самойлова яростно впивается зубами в нижнюю губу и собирается швырнуть мне в голову тяжёлую связку с ключами. Я в извиняющемся жесте вытягиваю руки вперед.
— Ладно, прости, — пытаюсь угомонить разбушевавшуюся женщину. — Ир, ну подумай, ну я-то в чём виноват, что тебя
— Ты! Слушай, ты! Я давно уже поняла, что всё в твоей жизни только к одному и сводится. Подошёл, поулыбался, почирикал, брякнул какую-нибудь шутку — и всё, девочка готова. Ты таким ещё в детстве был. А сейчас ты стал ещё хуже: в башке — всего два тупых действия. Сначала «милости прошу в мою постель», а потом «пошла вон из моей постели». Ты же такой, да? Я правильно угадала? Ты же по-другому не можешь. Тебя же только одно всегда интересовало: пределы твоей чувственности. — Ира поднимает на меня откровенные глаза. — В общем так, заруби себе на носу: я никогда не буду одной из твоих бесчисленных девочек-дурочек, потому что… — И тут Самойлова испуганно осекается, поняв, что, увлекшись, выдала себя с головой.
