На столе под хрустальной люстрой, застеленном зеленоватой скатертью, искусно расшитой цветочным узором, придуманным самим учителем, сверкали приборы и бокалы, но Урсула, словно играя с ним, во время всего обеда прятала глаза.
Далмау, как мог, скрыл потрясение и оглядел ее с ног до головы: старшая дочь дона Мануэля Бельо, похоже, избавилась от консервативного влияния родителей. На ней было длинное, в пол, светло-лиловое платье с вышивкой и кружевными вставками черного цвета, такое тонкое, изящное, что каждое ее движение словно запечатлевалось, будто она, следуя веяниям модерна, французского ар-нуво, диктовавшего моду для женщин, стремилась казаться эфирным созданием. Корсаж, стягивавший живот и поднимавший бюст, возвышался над осиной талией.
– Все смотришь и смотришь, – разрушила чары Урсула.
Дерзкая улыбочка нарисовалась на ее губах, это задело Далмау, но ведь такой Урсулы он и искал. Хотел видеть ее гордой, дерзкой. Должен был лицезреть в ней повелительницу.
Донельзя бережно Далмау прикоснулся к талии, скользнул пальцем вниз.
Урсула затрепетала, хотя попыталась это скрыть. Задрала подбородок, смерила Далмау надменным взглядом. Мурашки побежали у него по спине. Как весь облик столь юной девушки может выражать такую суровость? Урсула схватила палец Далмау, который, очертив контур ее живота, остановился на бедре, и переместила его на венерин бугорок. Они стояли у входа в музыкальный салон, их любой мог увидеть. Урсула втащила его внутрь, и они спрятались за открытой дверью. Там она сунула руку в штаны Далмау. Он пытался заглянуть ей в глаза: по-прежнему холодные, непроницаемые.
Далмау постарался доставить ей наслаждение, хотя бы через лиловое платье с узким кружевом. Хотел посмотреть, изменится ли ее лицо, проявится ли на нем неистовство желания, но Урсула по-прежнему стояла недвижно, как статуя.
– Хватит, не то игрушку сломаешь, – предупредил он: Урсула довольно долго мяла в руке его возбужденный пенис, а он напрягал слух и через полуоткрытую дверь вглядывался в коридор.
Урсула в очередной раз пронзила его взглядом.
– Ты мой пупсик, – заявила она решительно. – А я никогда не ломала своих игрушек.
Ему удалось изобразить глаза девушки, но не в мастерской, не за рабочим столом, не на листе для рисования и не на холсте, поставленном на мольберт. Он это сделал через пару ночей, напившись в одном из притонов, ютящихся в самых темных и грязных закоулках города, куда нужно идти по мусорным кучам, обходя неподвижные тела пьяниц. Компания, с которой он пил, ему надоела, да он уже и не помнил, кто они такие. Отвратительная старуха с гнилостным запахом изо рта подошла, явно напрашиваясь на выпивку. Что-то бормотала, брызгала слюной, цеплялась липкими руками. Далмау заказал ей рюмку водки и засахаренные финики, но не позволил сесть рядом. Потаскуху это ничуть не задело, она взяла рюмку и потащилась, шатаясь, к соседнему столику. Музыканты надсаживались вовсю, и Далмау стало плохо. Духота, дым и вонь донимали его. Он начал задыхаться, поднес руку к груди, будто пытаясь остановить бешено бьющееся сердце. Нащупал альбомчик, который всегда носил во внутреннем кармане пиджака, и вынул его.
Нелегко было сфокусировать взгляд. Он взял карандаш и в тусклом свете питейного заведения стал рисовать, и в рисунке узнал Урсулу, ее заносчивость, ее надменность. «Горшечник!» – кричал этот глаз, едва обретающий очертания. Кто-то, любопытствуя, заглянул ему через плечо. Далмау отпихнул его неловким движением. Стакан свалился на пол. Жидкость выплеснулась прямо на Далмау, под ногами разлетелись осколки. Любопытствующий заворчал, но Далмау не в состоянии был с ним разбираться. «Официант! – крикнул он, поднимая карандаш, как дирижерскую палочку, – Еще рюмку!» Он обвел зрачок. Так легко идет линия! Струится! Каждая точечка внутри радужной оболочки выкрикивала оскорбления. Там заключалась вся Урсула, в простом пятнышке, не более точки. Он встал, отодвинул стул, намереваясь допить спиртное перед уходом, схватил рюмку, поднес к губам. Но в последний момент передумал, решительно, с силой поставил обратно на стол, так что содержимое выплеснулось и пролилось. Далмау вполголоса извинился, хотя рядом никого не было. Спрятал альбомчик и вышел в холодную ночь. Свернув в переулок, столкнулся с каким-то нищим.
– Болван! – закричал тот.
Далмау опять извинился. И вдруг почувствовал настоятельную потребность вернуться домой.
Утром, умывшись, он уселся за кухонный стол и положил перед собой рисунок. Мать, подавая завтрак, увидела альбомчик, смятый, весь в пятнах, и нахмурилась. Далмау, погруженный в рисунок, не заметил этого. То, чего не удавалось достичь за несколько дней, получилось в единый миг, в бессознательном состоянии, под воздействием винных паров. Карандаш летал сам собой, и вот итог: ловкая, легкая техника и глубокое содержание.
– Вам нравится, мама? – спросил он, показывая ей рисунок.
– Какая она из себя? – поинтересовалась Хосефа, взяв альбомчик в руки и разглядывая рисунок.
– Вы не догадываетесь?
