– Еще как было, – убежденно проговорил дон Мануэль. – День за днем вы богохульствуете, обвиняя Церковь и верующих во всех пороках. А после не стыдитесь прибегать к таким понятиям, как христианское милосердие, чтобы добиться своего. Вы тоже так это видите, преподобный?
Преподобный Жазинт молча кивнул.
– Вы лжецы и лицемеры, – продолжал дон Мануэль. – У вас самих нет ни чести, ни совести, но вы хотите, чтобы мы склонились к вашим мольбам во имя Бога, в которого вы даже не верите.
Эмма стерпела эту суровую отповедь, снова подавив гордость, которая толкала ее выступить в защиту рабочего дела и собственного достоинства.
– Может быть, – вступил преподобный Жазинт, – может быть, дон Мануэль отнесется к тебе благосклоннее, если ты ему скажешь, где сейчас Далмау.
– Этого я не знаю, преподобный, – отвечала Эмма.
– Они никогда ничего не знают! – осклабился дон Мануэль. – Только просят и просят, ничего не давая взамен. Они – паразиты, которые пользуются нашими фабриками и даже не благодарят за то, что мы им даем работу. Где бы вы были без хозяев, на которых так нападаете? Что сталось бы с такой, как ты, несчастная, если бы в этом городе для тебя не нашлось рабочего места? Я скажу тебе что: ты бы пошла на панель торговать своим телом и телом твоей дочери, ибо нет у тебя ни морали, ни понятия о приличии, ни страха Божьего… Далмау – шваль, и ты, раз гуляла с ним, наверное, того же разбора… Шваль!
У Эммы подогнулись колени. Слова дона Мануэля били по чашечкам, словно железным прутом. Она пошатнулась, схватилась за столик и опрокинула вазу, которая упала на пол и разбилась вдребезги. Никто в комнате не пошевелился. На Эмму вдруг обрушилось все мироздание. Ее внезапно охватила такая тоска, что по щекам сами собой заструились слезы, она расплакалась прямо там, перед доном Мануэлем и преподобным. Она не предприняла ничего, чтобы скрыть свое горе, те двое тоже не стали ее утешать; непреклонные, сидели, выпрямившись, не двигаясь с места.
– Чего вы от меня хотите? – сквозь рыдания проговорила она. Никто из двоих не ответил. Эмма всхлипывала, крепко стиснув руки, выставив их вперед. – Хотите, чтобы я молила вас?
Она рухнула на колени. В правое вонзился осколок вазы, потекла кровь, пачкая ковер. Преподобный Жазинт встал, собираясь, по-видимому, прекратить представление.
– Нет, – обратился к Эмме дон Мануэль. – Мы не хотим, чтобы ты молила нас, голубушка. Преклони колени перед Господом и моли Его. – Учитель указал на распятие, висевшее на стене.
Эмма уронила голову на грудь, готовая покориться, но краем глаза увидела на губах дона Мануэля улыбку, насмешливую, снисходительную. Поняла, что унизит себя напрасно, что этот человек, ослепленный великой ненавистью, никогда не уступит.
– Хватит! – крикнула она и вскочила, не обращая внимания на обильно текущую кровь. – Я не встану больше на колени. Ни перед вами, ни перед вашим Богом. Я уже проделывала это в прошлом… – Эмма рассмеялась, и смех вернул ей силу и достоинство. – Думаете, вы такие умные, но вы ничего не знаете. Поверили, будто Монсеррат, сестра Далмау, творила дурацкие молитвы, явившись к вам, словно заблудшая овечка, но она и не думала этого делать. Это я, да, я заменила сестру Далмау. Вам невдомек, как мы смеялись над монахинями! Хотите, прочту «Отче наш»? До сих пор помню…
– Вон! Убирайся прочь, богохульница! – возопил дон Мануэль. – У тебя, блудница, следует отобрать дочь, пока ты не продала ее сутенеру! Хочешь, чтобы мы вернули старухе швейную машинку? Так иди снова в монастырь Доброго Пастыря, проси прощения у монахинь, стань одной из них и отдай нам свою дочь. Мы подыщем ей хороший дом, подальше от такой пропащей лгуньи, как ты.
– Нет! – снова крикнула Эмма. – Я вам и близко не дам подойти к моей дочери. Я стану бороться против вас, и моя девочка будет рядом. И мы, если так нужно, погибнем вместе.
Это место называли Пекин: окраина, созданная в конце XIX века китайцами или филиппинцами – мнения на этот счет расходились, но, во всяком случае, людьми восточными, которые эмигрировали в Барселону с испанских островов, Кубы или Филиппин, когда там начались войны, закончившиеся поражением Испании в конфликте с Соединенными Штатами Америки. Немалое количество обездоленных бедняков обосновались на узкой прибрежной полосе между морем и железной дорогой, ведущей во Францию через Матаро, в месте, где речка Орта впадает в море, неподалеку от порта и Барселонеты.
Там, на берегу, без каких бы то ни было удобств, отданное на милость штормов, регулярно опустошавших зону, возникло скопление лачуг из досок, глины, тростника, парусины, чего угодно, что могло предоставить хоть какое-то укрытие. Со временем многих восточных людей оттуда выселили как нелегальных иммигрантов, не имевших в Барселоне жилья, и Пекин заселила пестрая публика, представители разных слоев и рас, рыбаки и старьевщики, поденщики и торговцы, продававшие что угодно, вплоть до секса, даже детского, причем задешево, что привлекало в поселок всякого рода извращенцев.
