Живописец душ полностью

Именно в Пекине Маравильяс и Дельфин сбывали то, что умудрялись украсть у ротозеев. Дон Рикардо еще хранил в своем облике заморские черты: смуглую кожу он унаследовал от бабки, негритянки с Кубы. Он женился на каталонке и жил вместе с ней в деревянной халупе, битком набитой животными, вещами, всяческой рухлядью, а еще детьми, теми пятерыми, которые у них выжили. Толстяк Рикардо всегда сидел укрытый одеялом, перед железной печкой, наверное, единственной во всем Пекине; дым сочился сквозь щели в трубе, которая, наподобие каминной, выходила на крышу, отчего в хибаре было просто нечем дышать. Маравильяс была уверена, что он и спал на том же распотрошенном кресле, сидя на котором принимал клиентов. Она никогда не видела скупщика на ногах.

Trinxeraire, однако, добилась того, что он выпрямился, и огромный двойной подбородок, обычно свисавший вдоль шеи, напрягся и подпрыгнул к челюсти.

– Я тебя предупреждал, – шепнул Дельфин сестре, когда та высказала свое предложение. – Ты его только разозлила.

Маравильяс и ухом не повела.

– Ты продаешь мне этого типа? – изумился дон Рикардо и показал на Далмау, которого Дельфин силился удержать стоймя. – Отпусти его! – велел скупщик мальчику. Далмау рухнул на землю, как только Дельфин развел руки. – Да ведь это дохляк, – с укором сказал Маравильяс хозяин хибары.

– Нет, он еще живой, – возразила та.

– Но едва-едва…

Пес-крысолов обнюхал Далмау, который лежал без чувств на земле.

– Если помрет, я с тебя денег не возьму, – нагло заявила девчонка.

– Неужели ты думаешь, что я заплачу тебе хотя бы сентимо вот за это? Ты продавала мне женщин, детей, мальчиков и девочек, педерастов, но этот… Что с ним такое? Наркотик, да?

– Морфин.

– Гиблое дело. Морфиниста не вылечить.

– Он не так давно подсел, – объяснила Маравильяс. – Несколько месяцев колется. Может, не так и прогнил изнутри.

– И что ты хочешь, чтобы я с ним делал? Какой будет уговор?

– Вот он, перед тобой. Если помрет, никакого.

– Кто мне вернет деньги за еду, которую я стану давать ему, пока он не помер?

– Стоит рискнуть, – перебила его девчонка.

Дон Рикардо закатил свои узенькие глазки. Эта trinxeraire ему нравилась. Приносила хороший товар, была отчаянная. В Барселоне, где большинству жителей грозили голод и нищета и целая армия trinxeraires, нищих и попрошаек сновала по городу, трудно было раздобыть что-то существенное: время от времени бумажник, одежду, товары из лавки, но Маравильяс однажды привела ему ослика, а в другой раз принесла снятые с жандарма треуголку и саблю; их дон Рикардо не стал продавать, а с восторгом оставил себе. Теперь вот она явилась с полумертвым наркоманом.

– А если выживет? – осведомился фартовый.

– Он – великий художник, – ответила Маравильяс. – Во сколько тебе обходятся эти открытки с голыми женщинами? – спросила, показывая на стопку порнографических картинок, лежавшую на столе рядом с биноклями и двумя выщербленными кофейными чашками. – Он тебе нарисует задаром. Напишет голой любую женщину, какую скажешь. Может, даже сделает с тебя портрет вот такой величины. – Завлекая скупщика, девочка широко развела руки.

– А тебе с этого что перепадет? – после недолгого раздумья спросил дон Рикардо.

– Знаю, ты человек щедрый.

– Я? Стало быть, тебе так дорог этот морфинист? – раскрыл скупщик ее секрет.

Дельфин, который до сих пор больше следил за собачонкой и за детьми, окружившими Далмау, покачал головой: мол, берегись, сестренка, толстяк обдурит тебя.

– Не говори глупостей! – взвилась Маравильяс. – Это чисто деловое предложение. Если тебе интересно, договоримся; если нет, бросим его здесь, на песке, – она махнула рукой в сторону берега, – пусть его унесет море.

– Договоримся. Я его беру.

Маравильяс остереглась сразу выдохнуть весь воздух, какой удерживала в легких, пока толстяк раздумывал. Продать ему Далмау было единственным решением, какое пришло ей в голову, когда она нашла его умирающим на одной из улиц Раваля. В тот же день, когда Эмма силой заставила управляющего домом, где жил Антонио, продлить срок аренды на месяц и тем самым решила насущную для них с дочерью проблему жилья, двое trinxeraires взвалили Далмау к себе на плечи и притащили в место, которое станет его новым домом, – в Пекин. «Помрет? – спрашивала она себя, чувствуя, как расслаблены все его мышцы. – Вероятнее всего», – сама себе и отвечала. Но больше она ничего не могла для него сделать. Муниципальные полицейские даже не забирали его. Когда он валялся на земле, тыкали носком сапога, проверяя, не умер ли, а раз шевелился, шли себе дальше.