Хотя час был поздний, у пиаристов на Ронда-де-Сан-Антони еще шли вечерние занятия, так же как в братствах и атенеях. И Далмау их там проводил, когда она сама, подменяя Монсеррат, учила катехизис в исправительном заведении монахинь Доброго Пастыря. Оставив Хулию на улице Бертрельянс на попечении Хосефы и принеся последней немного еды, Эмма отправилась к пиаристам и назвалась привратнику невестой Далмау Сала. Тот признал, что помнит такого, парень давал здесь уроки, и провел ее в скупо обставленную, темную комнату; иных и не бывает в религиозных учреждениях – на стене, на самом видном месте, распятие; деревянный стол и несколько стульев вокруг.
– Ты, должно быть…
В дверь вошел мужчина в черной сутане. Священник ей не подал руки.
– Эмма Тазиес. Я была невестой Далмау… Далмау Сала.
– Да-да, – перебил ее преподобный Жазинт. – Я знаю, о ком речь. И что же тебя сюда привело?
Эмма ринулась объяснять, почему ей пришлось прибегнуть к помощи преподобного, а тот слушал безучастно, пока она не упомянула, что никто уже давно ничего не слышал о Далмау и все считают, что его нет на свете.
– Вы в этом уверены? – спросил священник.
– Нет. Быть совершенно уверенными в таком невозможно. Хотя, если бы он был жив, его кто-нибудь да увидел бы. Родная мать считает, что его нет на свете, а теперь… Как я вам говорила, у нее отняли единственное средство к существованию. Она вдова, ей не от кого ждать помощи. Так что и ей недолго осталось жить.
– И ты хочешь, чтобы дон Мануэль вернул ей швейную машинку?
– Да. Я знаю, преподобный, что было между Далмау и дочерью дона Мануэля и какой трагедией это обернулось, но знаю также, что дон Мануэль – добрый христианин, а добрый христианин призван прощать обиды и не таить ни зла, ни ненависти, ни жажды мести. – Эту часть своей речи Эмма приготовила заранее, как только решила пойти к монаху; тот даже вздрогнул и выпрямился на стуле, услышав такие доводы. – Не думаете ли вы, что не выгода в несколько песет от продажи старой швейной машинки движет доном Мануэлем, а отвратительное, недостойное желание отомстить матери Далмау?
– Ты получишь возможность спросить его об этом сама.
Такая возможность представилась на следующий день. «Пусть только попробует не отпустить меня: яйца отрежу!» – с таким настроением шла Эмма отпрашиваться у начальника, хотя навахи у нее уже не было. Преподобный Жазинт дал знать, что дон Мануэль примет ее до обеда у себя дома, по такому-то адресу.
Она должна была добиться своего: Хосефа таяла на глазах.
Ее впустили с черного хода, провели по служебной лестнице на главный этаж, где она стоя ждала битых полчаса, пока та же самая служанка, которая с презрительной миной открыла дверь, сопроводила ее на господскую половину. Далмау не преувеличивал, описывая убранство дома, его богатство и великолепие. «Смотри, ничего не трогай; постарайся ничего не разбить», – свысока наставляла служанка.
Ее приняли в главном зале, где дон Мануэль, в глубоком трауре, и преподобный Жазинт удобно устроились на двух диванчиках. С ней не поздоровались и не предложили сесть.
– Значит, ты полагаешь, что я должен простить, – начал учитель; Эмма стояла перед ними двоими, а служанка за ее спиной, – и не преследовать своей местью мать того, кто убил мою дочь?
– Далмау не убивал ее, – возразила Эмма.
– Ты пришла спорить со мной по этому поводу?
– Нет, я не поэтому пришла, – поправилась Эмма. – И да, я считаю, что вы не должны из мести преследовать мать Далмау. Эта женщина умрет, если у нее не будет машинки; она умеет только шить, а если учесть, как в нашем городе обстоят дела с работой, ей иначе просто не выжить. – Набрав полную грудь воздуха, Эмма подавила гордость. – Молю вас о милосердии, дон Мануэль.
– Ты говоришь о милосердии, величайшей христианской добродетели! – воскликнул тот. – Преподобный Жазинт мне передал, что и вчера ты приводила те же доводы…
Учитель не закончил фразы.
– Да, приводила, – пришлось ответить Эмме.
– Но ты – революционерка, анархистка или там республиканка: кто вас теперь разберет! – вымолвил он с отвращением. – Как же ты можешь выдвигать христианские аргументы в защиту своих претензий?
– Разве вы прислушались бы к чисто социальным аргументам? – Сказав это, она тут же поняла, что опять ошиблась. Взглядом поискала поддержки у монаха. Не нашла ее. – То есть к аргументам…
– Знаю я, что это за аргументы, – отмахнулся дон Мануэль, – их вы возводите в принцип, ими оправдываете забастовки, стычки, манифестации. Они известны и ненавистны мне. Но, как я замечаю, вы, революционеры, прибегаете к тем и к другим аргументам, судя по тому, что вам выгодно. А это называется лицемерие.
– Я пришла сюда не для того, чтобы вас оскорбить.
– Но ты оскорбляешь. Насмехаешься над моей верой, моей религией…
– Я с уважением отношусь к людям. Ничего подобного у меня и в мыслях не было.
