Полицейские стали подниматься наверх, а Далмау вышел на улицу. Смешавшись с толпой, хотя люди скорее расступались при виде его, Далмау так быстро, как только мог, направился к зоне, где сносили дома, к участку, на котором сам работал и который знал хорошо. Там он мог укрыться до темноты, а потом нужно найти подходящий способ осуществить план, который придумал при виде страданий матери. Сегодня о ней, конечно, позаботится Рамона, а завтра, восстановив силы, она вернется к тюрьме «Амалия», опять не добьется ответа, снова заболеет и зачахнет в этом темном, нездоровом квартале. Если не завтра, то послезавтра или позже, когда зима принесет с собой лихорадки и простуды. Решение возникло перед Далмау во всей своей изумительной простоте: он должен обменять себя на Эмму. Далмау выдаст себя властям, зная, что его ждет трибунал и смертный приговор; в этом он нимало не сомневался: его, как подстрекателя к мятежу, будут судить военным судом, и, учитывая, какая суровая кара была назначена за менее серьезные преступления, ему предстоит умереть под пулями во рву замка Монжуик.
Эмму, которая благодаря упрямству Хосефы никогда не имела при себе оружия, не должны судить военным судом, хотя Далмау не мог предвидеть, какой приговор вынесет ей гражданский суд, самый что ни на есть благосклонный. Наверняка не смертный и не пожизненное заключение, даже не изгнание, но где гарантия, что ей не дадут пятнадцать или двадцать лет тюрьмы. Хосефа не вынесет, умрет раньше, от болезни или просто от горя. А Хулия… Девочка вырастет без материнской ласки, наверняка в сиротском приюте, где заправляют монашки, которые рады будут отомстить малышке за Эммины нападки на Церковь.
Очень простое решение: его жизнь за свободу Эммы. Никто не будет против. Дон Мануэль сделает все, что в его силах, чтобы такой обмен состоялся, и тогда женщины, которых он любит, опять будут жить втроем, и мать не только снова обретет ненаглядную Хулию, но и ту, кто позаботится о ней гораздо лучше, чем он сам это делал все минувшие годы.
Спрятавшись в зарослях тростника, что простирались вдоль железной дороги, ведущей во Францию, Далмау следил за теми, кто направлялся в Пекин. Знал, что рано или поздно и она пройдет той тропой. То один, то другой пес подходил к тому месту, где засел Далмау, шарил среди тростника, в ту пору цветущего, рычал и лаял, но Далмау топал ногами, и пес в конце концов пятился и удирал; вряд ли его так уж привлекала вонь от чесоточного чужака, а хозяева, если таковые имелись, думали, будто пес погнался за крысой.
