– Хосефа спрячет нас у ее друзей в Побленоу, Хулия уже у них, – шепнула Эмма ему на ухо. – Мы обо всем договорились. Уверена, Хосефа нас ждет на дороге.
– А после?
– После и решим.
Они продолжили путь и говорили только о самом необходимом, хотя каждый раз, когда Далмау оборачивался к Эмме, его встречала улыбка более красноречивая, чем любые слова. Глядя на эту улыбку, Далмау узнавал девушку, вместе с которой сплетал из ярких фантазий радужные мечты о будущем. Он тщился ответить тем же, выразить всю полноту счастья, его переполнявшего, но губы не слушались, выходило неловко, и при виде его усилий Эмма улыбалась еще шире.
Они подходили к Побленоу, когда какая-то тень кинулась к Эмме; та направила пистолет и уже была готова стрелять.
– Не надо! Не стреляй! – прозвучал позади знакомый голос: Хосефа.
– Погодите! – велел Далмау матери. Ему вовсе не хотелось, чтобы Тереса увидала ее и прибавила к списку тех, кому ее муж должен отомстить.
Не теряя ни секунды, толкнул жену дона Рикардо в заросли тростника, к самым рельсам. Там порвал на длинные полосы передник, который женщина так и не успела снять, и стал завязывать ей рот.
– Рикардо всех вас прикончит, – снова пригрозила она, яростно мотая головой.
– Сегодня его самого чуть не прикончили, – заметил Далмау, пристраивая кляп. – Не надо нас недооценивать: может статься, что первыми погибнете вы.
Наконец Далмау достиг своей цели и заткнул Тересе рот лоскутом ткани, который затем завязал на затылке; усадил ее на землю и спутал ноги двумя другими лоскутами. Подергал, чтобы убедиться, крепки ли путы, оглядел ее, сидящую с кляпом во рту и связанную по рукам и ногам. Потом попросту пнул в плечо, она завалилась набок и медленно покатилась по склону, в заросли тростника.
– Не волнуйся, утром тебя найдут. Здесь все время что-то вынюхивают самые разные псы. – Далмау даже позволил себе пошутить, вспомнив, как в те дни, когда он сам прятался в этих зарослях, целые стаи бродячих собак пробирались к нему.
Когда он вернулся на дорогу, Эмма говорила с Хосефой.
– Девочка вырвалась, – объясняла та. – Как только увидела вас, рванулась так, что мне было не удержать.
Но Эмма не слушала, а целовала дочку, захлебываясь слезами.
– Мама! – воскликнул Далмау, сам не свой от радости, что снова видит ее. – Пойдем? – стал поторапливать женщин. – Эмма говорила, что вы нас спрячете в доме…
– Планы изменились, – перебила его мать.
Далмау вопросительно поднял брови.
– Да, – подтвердила Хосефа. – Кармело, сын моих друзей, отвезет вас во Францию или как можно ближе к границе на одной из этих. – Она указала на вереницу лодок, пришвартованных у берега.
– Но… – хотел было возразить Далмау.
– Никаких «но». Вы отплываете прямо сейчас. Твоя жизнь в опасности… и твоя тоже, после всего, что ты сотворила, – добавила она, обращаясь к Эмме и показывая на заросли тростника. – Этот козел дон Рикардо найдет тебя в Побленоу, в Барселоне или в Мадриде скорее, чем вся полиция, вместе взятая. У вас нет выбора, дети. Я хочу видеть вас в этой лодке через пять минут. – Они колебались, и Хосефа заметила это. – Я принесла теплые вещи, а для тебя, Далмау, приличную одежду и обувь. Еще еду и все наши сбережения.
– Я не собираюсь бросать вас здесь, мама, – решительно возразил Далмау. – Я не рискну оставить вас в Барселоне одну, без защиты.
У Хосефы запершило в горле.
– Я слишком стара для таких дальних странствий. Мое место здесь, вы это знаете. И потом, я должна дождаться Томаса. Он непременно вернется. И должен застать меня дома.
– Но вы-то, – проговорила Эмма внезапно охрипшим голосом, – на что вы будете жить? С кем?
Далмау закивал, соглашаясь с Эммой.
– Вы должны поехать с нами…
– Нет! Не беспокойтесь обо мне. Я найду, где скрыться. Мои друзья-анархисты приютят меня на какое-то время. Потом, когда все уляжется и эти подонки забудут о вас, стану жить с Рамоной. Пока она за мной ухаживала, мы рассудили, как это нелепо, когда две одинокие женщины занимают две квартиры. Она переедет ко мне. В крайнем случае будем спать в одной постели и снова сдадим твою комнату. Сами видите: вам следует заботиться только о себе.
Они все еще сомневались.
– Ступайте, – настаивала Хосефа, схватив Эмму за руку и направляя ее к берегу. Потом оторвала от нее Хулию. – Видишь того сеньора около лодки? – обратилась она к девочке, указывая на Кармело. – Беги к нему, помоги все приготовить. – Потом и Далмау заставила пройти к берегу: кто-то должен помочь спустить лодку на воду. Далмау колебался. Эмма улыбнулась и кивнула. – Дочка, – сказала ей Хосефа, когда они остались одни, – ты не сделала ничего плохого. Тебе не в чем раскаиваться. Абсолютно. И скрывать нечего ни от моего сына, ни от кого-то еще. Ты – великая женщина и должна гордиться тем, что сделала ради своей дочери и ради меня.
– А если он не поймет, Хосефа? Мужчины ревнивы, они такие собственники, хотя ни за что в этом не признаются.
Хосефа развела руками.
