Первый раз Виктор увидел Фабиана на вернисаже в обществе Асты Берглунд. Какой-то юный художник, чье имя вскоре будет забыто, дебютировал серией работ маслом. Среди рослой северной публики выделялся высокий молодой человек с несомненно аристократическими чертами лица. Он непринужденно беседовал с галеристом. Это и был молодой коллекционер Фабиан Ульссон.
– Я должна познакомить тебя с Фабианом, – сказала Аста, таща Виктора за руку, – мы учились в одной частной школе и все детство провели вместе на архипелаге. Мы были как брат и сестра… это я научила его курить.
Первое впечатление нельзя было называть благоприятным. Молодой сноб, решил он после первых двух минут беседы. Блестящие локоны, похожие на черных щеголеватых лесных слизней, красивое мужественное лицо. Клубный блейзер на мускулистом холеном торсе. Вид у молодого человека был на редкость здоровый, казалось, он защищен прочным иммунитетом против всех жизненных неурядиц и никаких слабостей у него нет. Галерист раболепно поддакивал каждому его слову. Фабиан обнимал за талию молодую девушку, сестру, как поначалу решил Виктор, но Аста быстро вывела его из заблуждения.
– Это его потенциальная невеста, – шепнула она. – Эрика Кройгер. Банкиры, финансисты…
– Спичечные короли?
– Это боковая ветвь. У ее отца адвокатура…
Но Фабиан, вопреки поспешному умозаключению Виктора, оказался очень интересным собеседником. Он был скромен, остроумен и для своего возраста прекрасно образован. На вернисаже он оставил три красные метки, которые галерист с довольным видом сразу же прикрепил около трех небольших полотен.
– Мне понравились эти работы, – сказал Фабиан. – И если бы они мне даже не так понравились, я все равно бы их купил. Никогда не знаешь… иногда проходит несколько лет, на картину смотрят тысячи глаз, и она от этого становится все лучше и лучше.
Он повернулся к Виктору, и Аста представила их друг другу. Они самым естественным образом заговорили о Германии – у его семьи были там деловые интересы.
– Просто невероятно, как быстро изменилась Западная Германия, – сказал он. – Думаю, через пару лет они доведут производство до довоенного уровня. Отец был там недавно… восстановление идет с рекордной скоростью, а восточный сектор по-прежнему в состоянии чуть ли не римского упадка. Как вы думаете, Виктор? Страна так и останется поделенной на части?
– Что заслужили, то и получили… Может быть, это разделение заставит немцев заняться собственными проблемами… я хочу сказать, хорошо бы они заглянули в свое собственное нутро и перестали коситься на соседние территории.
– Я слышу речь истинного антипатриота, отягощенного чувством коллективной вины, – улыбнулся Фабиан и протянул ему портсигар. – Очень дипломатично. Но со мной вы не должны испытывать угрызений совести. Финны и немцы совсем недавно были братьями по оружию. Мои старшие братья сражались бок о бок с немцами на Карельском перешейке. Если вы, немцы, считаете, что заслужили ваши нынешние несчастья, значит, мы пользуемся незаслуженным счастьем.
– Не принимайте его всерьез, – сказала Эрика. – Он переругался с семьей из-за своих взглядов. Фабиан всю войну был на стороне англичан. Он ненавидит наци. А отец его очень симпатизировал немцам…
Она с гордостью поглядела на своего кавалера.
– Германия много лет служила для нас примером, – продолжил Фабиан, беря бокал шампанского с подноса проходящего мимо официанта. – И для шведов тоже. Гран-тур любого юноши начинался в Берлине или Гёттингене. Мы знали язык почти как истинные немцы. Теперь все изменилось. Необратимо. Англосаксонское влияние будет доминировать как минимум два поколения; наша культура всасывает английскую, как вакуум… да это и есть вакуум, если вспомнить пустое место, оставленное Германией…
– Вы же помните слова Черчилля, – вставила Эрика, – премьер-министр говорил о «железном занавесе»…
– Но финский реваншизм приводит меня в ярость, – сказал Фабиан с иронической улыбкой. – Карельская национальная ностальгия. Выборг стал ни с того ни с сего колыбелью всех финнов. Но если бы мы не продолжали войну, Карелия осталась бы нашей.
Виктор вспомнил Берлин. Даже в моменты тяжкого одиночества он не испытывал никакой ностальгии по этому городу. Интересно, как там Георг Хаман… он ничего не знал о нем с тех пор, как они расстались. Но что-то подсказывало ему, что с Георгом все в порядке.
– А как вы оказались в Швеции?
Виктор пересказал свою затверженную наизусть историю, в подлинности которой никто не сомневался… он даже иногда и сам не сомневался, по крайней мере в те моменты, когда ему удавалось самовнушение. Нечего и удивляться, что шведы, этот наивный народ, верили ему безоговорочно. Фабиан и Эрика смотрели на него с восхищением.
– Так вы служили в английском флоте? Добровольцем?
– Когда я вербовался, у меня был статус беженца. Двадцать два года, с превосходным немецким… Такие, как я, были им нужны.
Виктор замолчал, давая понять, что с неохотой вспоминает все это; он стал виртуозом по части перевода разговора в нужное русло. Они вновь заговорили об искусстве – о положении начинающих художников.
