Входные двери дома были открыты. Я постучал в первую попавшуюся, на стук выбежали два удивленных карапуза лет четырёх-пяти, следом вышла женщина лет тридцати с ослепительной улыбкой. «Каса?» — спросила она. Так называют на Кубе частные гостиницы и столовые. Я утвердительно кивнул и протянул ей пакет с продуктами, и она жестом пригласила меня пройти в дом.
Её звали Мария, она немного говорила на русском и английском, так как работала в музее и часто общалась с туристами. Выпив разведённого водой сгущенного молока, дети отправились на улицу, где шумно делились с друзьями шоколадкой и впечатлениями о пришедшем госте.
Дом состоял из двух комнат и кухни. Помимо семьи Марии, с ними проживали ещё родители её мужа. На стуле я увидел аккуратно повешенную школьную форму третьего ребёнка. В комнатах всё очень просто, было видно, что это люди не высокого достатка, но во время нашего общения ни она, ни её пришедший позже супруг Хосе не жаловались на тяжёлую жизнь. Напротив, они говорили, что совсем неплохо живут, хвалили своих детей и гордились родителями. Рассказывали мне о своих работе и увлечениях. Мы говорили обо всём, не затрагивая лишь темы политики. Общение было открытым и приятным.
За разговорами я и не заметил, как Мария приготовила обед из купленных мной продуктов. Она спросила меня, может ли она пригласить к столу всю семью, чему я, конечно же, был очень рад. Это был большой семейный обед, где все дружно и неспешно общались, ели вкуснейшие и нехитрые блюда, приготовленные по традиционным рецептами. Много смеялись над сказанным мной невпопад и тем, как стариков передразнивали малыши. И я не чувствовал себя за этим столом незваным гостем. Наоборот, все присутствующие старались оказать мне знаки гостеприимства.
Эта атмосфера возвращала меня в далёкое детство колымских бараков. Туда, где, как и в Гаване до сих пор, не запирали двери и искренне были рады гостям, и зашедший в дом сидел за столом как старый знакомый. Дети играли всем двором и, если дрались, то стенка на стенку, защищая своих. Туда, где читали по очереди новую книгу и искренне радовались успехам знакомых и не очень тебе людей. Да и вообще, мы тогда не знали, что такое чужой человек, все беды и радости были общими…
Когда пришло время покидать гостеприимный дом, меня провожали как давнишнего знакомого или родного человека. Дети вручили мне специально нарисованную для меня «картину». На обрывке газетного листа они изобразили много человеческих фигур, с протянутыми к солнцу руками, а старший в верхнем углу аккуратно, каллиграфически написал: «Гавана». Мария протянула мне на память бережно свёрнутый в лист той же газеты маленький флаг Кубы. Она наотрез отказалась взять у меня деньги, и я украдкой положил их под скатерть. Я знал, что они им очень нужны.
Впереди была длинная, бессонная ночь. Я сидел на каменной скамье бульвара Прадо, всюду слышалась музыка, парочки кружились в сальсе, торговцы предлагали незатейливые сувениры и нелегальные сигары, попрошайки просили на выпивку, дамы древнейшей профессии предлагали себя, но я не замечал всего этого. Все мои мысли были о произошедшем днём знакомстве, об услышанном и увиденном там, за акварелью экскурсионных мест и картинок буклетов, в доме настоящих граждан Острова свободы! Я увидел там другой мир совсем не похожих на меня людей. Но почему-то именно тогда, сидя на скамье под миллиардами звёзд, я осознал, что попал в мир моего детства. И поймал себя на грустной мысли, что ощущение это пришло ко мне за тридевять земель от родной Колымы. Сложно сейчас найти там повод и место для погружения в детство.
Мигель нашёл меня утром с чашкой кофе на той же скамейке, мимо проходили люди, я молча наслаждался густым и ароматным напитком, а он пускал дым сигары, зажмурившись в лучах раннего солнца. «Я знал, что ты изменишься. В следующий раз съезди ко мне на родину, в Сантьяго-де-Куба, там отличный ром и замечательные люди», — сказал он. Я поблагодарил его за всё, мы попрощались. Его ждал очередной рабочий день, а меня в полдень — вылет в Москву.
