Бреясь, он размышлял о том, что он, собственно говоря, почти не знает Инку. Существовала граница, которую она не позволяла ему переступать. У нее всегда была эта внутренняя осторожность, эта запретная зона, к которой она его не допускала. Он мог говорить с ней обо всем, но никогда о ней самой. До сего времени она не говорила ему, кто отец Тордис. Она никогда не рассказывала о своей жизни в Америке и никогда не упоминала в разговорах ни друзей, ни знакомых.
Ему не нравились эти мысли. Имел ли он право сразу ставить под сомнения их отношения только потому, что она не ночевала у него две ночи и не прислала эсэмэску? У нее просто было слишком много дел в ветеринарной клинике по лечению лошадей, как, впрочем, и у него, к чему она относилась с уважением. Хватит. И все же где-то внутри его терзали сомнения. Может быть, он уговаривал себя, потому что боялся узнать правду? Или его действительно устраивала легкость их отношений?
Боденштайн оделся и спустился вниз. Погруженный в свои мысли, он нажал кнопку кофе-машины и положил в тостер два куска хлеба. На мобильном телефоне от Инки сообщений не было. Он намазал на хлеб творожный сыр и клубничный мармелад, стоя съел тосты и выпил кофе. Небо было затянуто облаками, за окнами занимался новый мрачный день. Недавно он прочитал в газете, что декабрь 2012 года стал месяцем с наибольшим количеством пасмурных дней с начала метеонаблюдений в 1951 году. Возможно, отсутствие солнца и запутанность дела давили ему на психику, поэтому все рисовалось в черном цвете. Потом он опять вспомнил о предложении матери Козимы, о котором все еще не поговорил с Инкой и от которого постоянно отгораживался. Чем дольше он будет тянуть, тем сложнее будет это сделать. С другой стороны, он не хотел обсуждать второпях столь важные дела, тем более что она и без того слишком ревниво относилась ко всему, что было связано с семьей Козимы.
Он решил пока просто подождать. Завтра будет сочельник, а послезавтра – Новый год с новыми шансами и возможностями. Сейчас ему надо искать убийцу.
* * *
