– Нет, это просто трата времени. – Главный комиссар, наморщив лоб, посмотрел на мобильный телефон. – Поверьте мне, я не в первый раз в своей жизни расследую убийство. Я знаю, когда и какую информацию нужно и можно предоставлять. Несмотря на свободу прессы. Передайте господину Фаберу, чтобы он меня информировал, если узнает что-то, и в первую очередь до того, как это будет опубликовано в вашей газете.
– У меня действительно есть для вас новость, – сказал репортер, когда комиссар уже собрался уйти. – Есть адвокат, который тогда представлял клинику в судебной тяжбе с семьей Штадлер. Его имя доктор Петер Ригельхофф. Вероятно, он сможет больше рассказать о том, что тогда произошло.
Каролина в полном недоумении жадно глотала воздух. Это были те самые сведения, которые
– Я надеюсь, что ни вы, ни господин Фабер не будете проводить собственное расследование, – сказал комиссар репортеру. – Это может иметь фатальные последствия. К тому же подобное просто опасно. Передайте господину Фаберу, что он должен придерживаться наших договоренностей. Приятного вечера.
Он повернулся и быстрыми шагами направился к выходу.
Каролина смотрела ему вслед. Может быть, ей с ним поговорить и признаться, что она разговаривала с Фабером? Но что она вообще могла ему сказать, кроме того, что он сам только что узнал? Всю информацию она получила от Ренаты Роледер, а той, в свою очередь, это сообщила полиция. Она вышла на свежий воздух, надела на голову капюшон и увидела, как Боденштайн и его рыжеволосая начальница садились в темный автомобиль.
* * *
Пия с облегчением села на диван между Джемом и своей сестрой. Лидия устроилась в кресле напротив. Хриплым голосом она стала рассказывать, что произошло тем утром 16 сентября 2002 года, как ей позвонил внук Эрик и голосом, полным отчаяния, рыдая, закричал, что мама упала и не приходит в себя.
– Мы с мужем сразу поехали в Нидерхёхстштадт, чтобы забрать детей, – сказала она, – а потом в клинику, куда отправили Кирстен. Эрик и Хелен были совершенно раздавлены. Дирк находился за границей, и с ним нельзя было связаться по телефону. В больнице нам сказали, что у Кирстен кровоизлияние в мозг и что она длительное время находилась без необходимого доступа кислорода. Ее мозг умер. Мы были в полном шоке и не могли осознать того, что сказали врачи. Кирстен лежала в реанимации, и казалось, что она спит. Ее подключили к аппарату искусственного дыхания, она была теплая и даже вспотела, и… и органы пищеварения также функционировали.
Лидия Винклер сделала короткую паузу и сглотнула. Потом, набрав в легкие воздух, она продолжала:
– Нам сказали прямо, что у Кирстен из-за кровоизлияния необратимое повреждение больших участков ствола головного мозга и самого мозга, и начали на нас наседать. Мы должны принять решение о согласии на использование органов Кирстен. Нам это казалось убийством – разрезать ее и изъять органы, несмотря на то что она… она казалась живой.
Голос женщины опять оборвался, она боролась со слезами. Ее боль засела слишком глубоко, а произошедшее было все еще свежо в памяти, как будто это случилось совсем недавно. Дирк Штадлер находился на другом конце мира и был недосягаем, и то решение, к которому их склоняли врачи Франкфуртской клиники неотложной помощи, было для Винклеров очень непростой задачей. Они никогда не говорили с дочерью о донорстве органов и не знали, было ли у нее удостоверение о донорстве или сделала ли она завещательное распоряжение.
– Мы просили дождаться Дирка, но врачи все сильнее наседали. Они морально давили на нас, рассказывая о пациентах, которым можно было бы помочь. Их не останавливало ничто. – Лидия Винклер потерла пальцами очки для чтения и попыталась взять себя в руки. Ко всем прочим несчастьям, семнадцатилетний Эрик подслушал тогда разговор двух врачей и понял, что они уже давно отказались бороться за жизнь его матери. Реанимационные мероприятия были нацелены лишь на то, чтобы сохранить в рабочем состоянии ее органы.
– У него сдали нервы, – вспоминала Лидия Винклер. – Он неистовствовал и кричал, его невозможно было успокоить. Как-то нас отправили домой, а когда на следующее утро мы опять приехали в клинику, нас поставили перед свершившимся фактом. Еще ночью они изъяли у нашей дочери все, что только было возможно, даже… даже глаза и кости! Ее в прямом смысле слова выпотрошили.
Она сделала небольшую паузу и поморщилась. Ей было явно тяжело сохранять самообладание.
