Девочка вдруг запела: «Богородица, Дева радуйся!». Отчего Никодим, вдруг, взбесился и, тут же, взмахом посоха дал команду своей братии начать расправу над поселянами. Бесы, поджавшие по-рысьи уши, оскалились и замерли в воздухе, готовясь к атаке, а мертвецы медленно двинулись в глубь церкви — прямиком на живых.
Ночь оглоушило частыми раскатами грома и осветило сетью ломанных молний. Мёртвые вдруг остановились, дьявольские музыканты замерли, бесы, планирующие всё ниже над толпой, вдруг сбились с толку, а кое-кто ненароком врезался друг в дружку — кто-то прилично приложился лбом о стену, а кто-то упал на пол.
С людей сошёл морок. Бабы со старухами и детворой принялись креститься и молиться, а мужики вступили в бой с нежитью, тесня её за порог церкви.
Девочка, по-прежнему не моргая, смотрела на Никодима: «Меня зовут Настя, я — дочь подземного царя Ямы».
Храм озарило каким-то нездешним светом. У алтаря, подле Никодима и девочки, материализовался необжигающий, сверхъестественный чудо-огонь, а из пламени его вышел невиданного роста златокудрый, светлоокий мужчина с нечёсанной бородой до пупа, усищами размером с лисий хвост и огромными козлиными рогами на челе.
— Прекратить бесчинства! — спокойно, но властно сказал козлорогий гигант.
Бой в миг остановился, люди вновь сбились в кучу, бесы разлетелись кто куда, а мёртвые склонили колени — все, кроме Никодима.
— Повелеваю мёртвым вернуться во гробы! Живым — немедленно обо всём забыть и идти домой спать! Всем разрушенным строениями выкорчеванным деревьям принять должный вид, чтобы до первых петухов всё было как прежде! А ты, нечестивец… — великан указующим перстом ткнул Никодима в грудь, отчего тот чуть было не упал. — Я бы тебя, червя, с радостью обрёл бы на муки вечные, но ты же сам весь из мук и соткан — так что мне тебя, пса, пытать — только облегчать страдания. Но кое-чем я, всё-же, смогу тебя удивить.
— Я весь в Вашей власти, Князь. — с достоинством, чуть склонив голову, произнёс мертвец. — «Да что он со мной сделает? Я готов ко всем его аттракционам боли и ужаса. Давай, козлорогий, заводи шарманку!» — крепясь, мысленно проговаривал горделивец.
— Я изгоняю тебя из мира мёртвых. Так что отправляйся в свой скит на болотах, демиург тебе уже сработал новое тело — точь-в-точь такое, каким ты владел перед тем как повеситься. — постановил владыка.
У Никодима задрожали мослы, он бухнулся Яме в ноги и сломленным голосом запричитал: «Помилуй, Великий Яма! Четвертуй, колесуй меня, вари в смоле! Я приму любую кару — только не земная доля. Сжалься, Великий! Что ж это делается? Где-ж это видано? Чтобы вот так — из мёртвых, да снова — в живые, без переселения душ, без чаши забвения, в наспех сляпанное тело человеческое?!»
— Специально для тебя, Никодим, специально для тебя! Я в своей бесконечной мудрости так решил, а значит — так тому и быть. Я тебе не прихожанка
малолетняя и ни тебе, червю, меня учить. Я — не просто Бог плодородия и богатства, не только Царь мёртвых, но и Справедливый Судья их! И мне надлежит каждому воздать по заслугам, это мой долг. Да, необычное наказание я для тебя изобрёл. Но и ведь ты сам — необычный фрукт — поп, да ещё и самоубивец. Терпеть не могу ни тех, ни других! Особенно последних — что прутся в воду, не зная броду. Вспомни себя в бытность настоятеля храма сего! Вспомни, с каким наслаждением в Страстную неделю Великого поста ты жрал свиной шашлык? Как накануне Рождества бегал к полюбовнице? В каждом правиле возможны исключения — так ведь, Никодим? — Яма прикончил его взглядом и с силой пнул ногой под дых. — И знай, пёс, что огненную реку тебе не перейти! Назад в моё царство тебе больше ходу нету! Так что можешь смело повеситься и пополнить ряды бесплотных духов, вечно гонимых всеми четырьмя ветрами и терзаемых демонами воздушных стихий. А хочешь — просто подожди старушку с косой и, всё равно ничего не изменится. В добрый путь! На встречу вечным мукам!
Бедолага зарыдал. Яма злорадно заулыбался: «Но, не отчаивайся! Ведь ты всегда можешь прийти к распятому Богу — Богу Любви и Света, и унаследовать Царствие небесное. Хахахахаха, Эхххаааааа, Уууххаааахахахаха!». Властелин мёртвых разразился гомерическим хохотом: «Ахахахахахахахааа!!!»
Владыки! Князья! Создатель! Сотрите меня из книги бытия! Чтобы не стало меня и не было вовсе! — вопил несчастный, а Яма так и продолжал хохотать: «Ахахахахахахахааа! Ахахахахахахахааа! Ахахахахахахахааа! Хаа! Хаа!»
Мир объяли предрассветные сумерки. Пришла та самая, короткая, но дивная пора, где ночь сменяет день и грань между сказкой и былью становится как никогда тонка и прозрачна.
Здесь, на поляне, в глуши хвойного леса, в непроницаемой тиши, устремив взор в бесконечную синь, лежал Витя Аморалов.
