Подари мне коня, Баба Яга!
***
Тем временем, в правительственном посёлке на выселках столицы, в добротной бревенчатой избе с богато украшенными резными наличниками и громадным коньком на крыше, перед иконой Нерукотворного Спаса стоял коленопреклоненный ветеран афганской и двух чеченских войн — полковник сверхсекретного отдела КГБ Громыко Иван Викторович.
Догорающая свеча освещала внушительную груду орденов и медалей на безупречно выглаженном кителе, его волевое, словно высеченное из мрамора лицо, уставшие, но всё ещё ясные и живые, голубые глаза, огромные усища, щедро присыпанный сединой темно русый волос.
В далёком детстве Иван Викторович редко какой день проводил без хорошей драки. Если где была какая заварушка — там всегда оказывался Ваня. Ровесники, старшеклассники, один на один или один против всех — ему было не привыкать.
В военном училище он учился прилежно, но со второго курса был отчислен за дуэль. Сейчас он уже и сам не припомнит, чего они не поделили с сокурсником Володей, что аж решили драться на ножах — но всё закончилось как нельзя плохо: Володю забрала скорая помощь, а Ивана с позором вышибли из училища и, чуть было, не посадили, благо — отец похлопотал и всё обошлось.
Скоро его ждала срочная служба в воздушно-десантных войсках.
В восьмидесятом году, наперекор родительской воле, он ушёл добровольцем в Афган и оттрубил там добрых девять лет (вплоть до официального вывода войск), следом шли Карабах и Приднестровье, и вот, каких-то пару лет назад, он вернулся из Чечни.
Иван Викторович с рождения был архетипическим воином: где бы он ни воевал — повсюду вытворял чудеса невиданной храбрости, граничившей с безумием. От войны к войне к нему прилипали всё новые и новые прозвища: «Бессмертный», «Непотопляемый», «Ваня Лютый», «Неприкаянный», «Терминатор», «Ебанько».
Безмолвную молитву полковника нарушил громкий стук в дверь. У порога стоял высокий жидкоусый юнец — солдат-срочник, лет девятнадцати от роду. То был развесёлый балагур, личный помощник и безотказный слуга Ивана Викторовича, которого он во время дружеской попойки (по случаю Дня защитника Отечества) выиграл в карты у одного знакомого генерал-майора.
— Петька, ты что-ли, пёс?
— Так точно, товарищ полковник! — приложив руку под козырёк бойко отрапортовал солдатик.
— Да брось! Сколько тебя учить неразумного? — Батя я для тебя, Батя!
— Рядовой Семёнов прибыл. Разрешите доложить, товарищ, Батя?
— Разрешаю.
— Разведка докладывает, что в деревне Перетолчино мёртвые восстали из могил и пугают местных жителей.
— И неудивительно. Чего ещё ждать, коль у вас Генсек с печатью антихристовой в пол-лысины? — «Даду-да, даду-да, даду-да». А народ — тот совсем охренел в конец, забыл Отечество и Веру. Вот и повылазила всякая нечисть — демократы, реформаторы, мать их ети!
У ворот уже ждал громадный военный ЗИЛ13. В кузове было рыл двадцать рослых до зубов вооруженных молодцов. Петька сел за руль, а Иван Викторович на пассажирское место.
— Поехали! — отдал команду полковник.
***
Ночь была необыкновенной. Придорожные деревья, хлеборобные поля, равнины и дали — всё было насквозь пропитано густым, как бабкин кисель, лунным светом. Да и ещё редкие домушки-сараюшки с позаросшими бурьяном огородами вдоль раскуроченной дороги, и не души… Казалось, и белым днём здесь никогда не ступала нога человека, а все эти деревянные строения — просто реликты какой-то безвозвратно погибшей цивилизации.
Эти угрюмые картины брошенной и забытой Родины всегда волновали душу старика: «Всю жизнь свою воюю за эту небывалую страну — страну святых подвижников и колдунов-мракобесов, страну дураков и гениев, поэтов и невиданных чудес… Может я сам себе это всё и выдумал, чтобы было за что драться? Ну не за деньги же? Ведь окромя своего ремесла, я больше ничего делать-то и не умею, да и не люблю вовсе, вот только что детей — девять штук наделал, ну и, конечно же, рыбалку — её я люблю… Нет. Всё не зря! Если б кто мне доказал, что Христос — вне истины, и, действительно было бы так, что истина — вне Христа, то, мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной — так писал Федор Михайлович Достоевский. И я, так же как он, во что бы то ни стало, не предаю Христа. Наперекор всему! Просто не имею права! Ибо для души моей сама мысль об Истине вне Христа — невозможна. Я крепко верую — всё не зря. Ведь я воюю за возлюбленный Небесным Царем и Пресвятой Богородицей Третий Рим, который в вечной славе своей сокрушит Оковы Дьявольские. За небесный Иерусалим! За всесильную вселенскую Весну!»
— Вот скажи мне, Петька, что у тебя на душе делается? О чём ты думаешь, когда глядишь на эти несчастные выселки?
— О пизде. — не моргнув глазом выпалил Петька.
— А почему именно о пизде, а не о воинском долге и судьбах Отечества?
— Не знаю, я всегда о ней думаю.
