Живые и мёртвые полностью

Роли непорочной девы и святой матери, соединенные в фигуре одной женщины, создают идеально простой символ для пробуждения и возбуждения глубокой эдиповой любви во всех мужчинах, особенно в тех, кто реально сохраняет неослабевающую привязанность к своей матери. Любовь к собственной матери сдерживается и ограничивается культом девственности. Ни одна другая женщина не угрожает безмятежности этой первоначальной любви. Символ девы укрепляется и поддерживается глубокой привязанностью к матери. Вполне возможно, что почитание ее такими мужчинами может освобождать их от ощущения вины, страхов перед слишком глубокой привязанностью и тех страданий, связанных с любовью к матери, которые не позволяют им обрести полностью удовлетворяющую их привязанность к кому-нибудь другому.

Фрейдовское понимание эдиповых страданий и сложных эмоций, лежащих в их основе, будучи по существу психологическим и индивидуально-ориентированным, упускает из виду и не вполне схватывает их деструктивную силу по отношению к членам группы, в которой функционирует такой индивид. Не может быть никаких сомнений, что психоаналитики поняли печаль и горе тех, кто непосредственно связан с таким человеком, особенно жены и детей; но если страдать кровосмесительными желаниями — трагедия для Эдипа, то это также трагедия и для Иокасты, его матери и жены, и для Лая, его убиенного отца, и для Фив, его сообщества. Все вынуждены страдать, поскольку являются частью общества, в котором такие не вполне социализированные мужчины никак не могут удовлетворительно приспособиться к тем, кто способен жить нормальной жизнью. Возможно, что одна из основных функций сакральных символов женственности как раз и состоит в том, чтобы помочь сублимировать многие из этих асоциальных и антисоциальных желаний и страхов и перенести их в сферы одобряемые и не опасные.

Вероятно, многие священнослужители, связанные обетом безбрачия, могут чувствовать особую привязанность к этому полностью удовлетворяющему их сакральному женскому символу. Они официально обязаны почитать Деву Марию как первую среди святых и как вторую только после Божественных лиц Троицы. «Никакое другое тварное существо не может достичь столь тесного союза с Богом, как она. Святые живут в сане благодати, Мария же светится в сане воплощения Иисуса». Они мужчины, способные переживать те же самые чувства, что и другие мужчины, но находящиеся под властью строгой аскетической дисциплины безбрачия. Тем не менее в настоящее время вокруг членов духовенства редко возникают скандалы. Любовь к человеческой матери может продолжать существовать, оставаясь неизменной, а значительная часть ее — перетекать в неизменном виде в любовь к Божьей матери. Кардинал Миндшенти пишет: «Священнику — человеку, коему предписывается быть в одиночестве, — Господь даровал Марию как мать, когда отдал ее Своему любимому ученику: «Вот, Матерь твоя!» Священник находит теплоту, в коей нуждается каждое сердце, в Марии. И посему священник обязан ее любить всеми силами любящего сердца»[233]. Напомним, что идеально целомудренным мужчиной официально считается не тот, кто лишен сексуального влечения, а тот, кто научился его контролировать и возвысился над ним. Разумеется, эти суждения касаются также привязанности к символу женственной Церкви и, как мы с вами видели ранее, тех отношений, в которые вступают с Христом некоторые мистики.

Девственный компонент символа Марии уменьшает и в значительной степени снимает враждебность по отношению к ней. В таком качестве она выходит из того амбивалентного положения, в котором находятся человеческие матери. В ней нет непосредственного или первородного греха. Она неповинна в сексуальном желании и, соответственно, становится совершенной матерью совершенного ребенка. Она мягкая, добрая, исполненная любви, милосердная и ласковая. Она жертвующая собой уступчивая мать, нуждающаяся в любви своих детей. Бог-Отец, к счастью, далекий, — это суровый, непреклонный, бесчеловечный и в значительной степени безжалостный моральный судья, который наказывает безо всякого милосердия согласно суровым законам мужского мира. Их сын, хотя и мужчина по полу, рождается по образу и подобию своей матери, хотя в то же время похож и на своего отца. Христианская доктрина признала его в обеих этих ролях. Как кроткий Агнец Божий, он — мягкое, невинное существо, унаследовавшее личность своей матери. Как страшный судья, который осудит грешников на вечные муки, упоминаемые в Евангелиях и литургиях, и будет вершить правосудие в День Страшного Суда во время своего второго пришествия, он создан по образу и подобию своего сурового и вселяющего ужас отца. Поскольку он является и тем, и другим, разные эпохи и разные народы подчеркивали то одну, то другую сторону его личности. Ныне модно думать о нем лишь как о любящем и сострадающем Боге, как об источнике любви и добра в человеческом поведении.