– Так, деточка, как же я его отправлю? Для этого компаньон нужен, а где его взять? Вот я и говорю: вас мне Бог послал.
– Мы будем рады помочь, – осторожно говорит Марина, – тем более, интересно было бы побывать в Банаме. Но я не знаю, как быть компаньоном и что нужно делать.
Сенёра Фернандес плещет тарелками в раковине, вынимает их и ставит на буфет.
– Ничего вам не надо делать, – говорит она. – Достаточно того, что вы живые.
У Ники перехватывает дыхание, рука сжимает грязную вилку – бесполезное, в сущности, оружие. Краем глаза она видит, как вскакивает Лёва. Одна Марина остается сидеть, как сидела.
– Как вы догадались? – спрашивает она.
– Девочка, только живые задают вопрос «давно ли», – говорит сенёра Фернандес. – У нас тут нет времени, это же все знают, – через плечо она смотрит на Нику с Левой и добавляет: – Да вы успокойтесь, чего там. Вы ж моего Сандро спасли – я вам не враг, не выдам. И даже спрашивать не буду, как вы здесь оказались и зачем.
Ника облегченно улыбается и кладет вилку на стол – осторожно, чтобы сенёра Фернандес не заметила.
Но та замечает и, улыбнувшись, говорит Нике:
– А про мужа моего ты тоже зря спросила. Мы же здесь так и появились: я и их шестеро. А был ли у меня муж, да какой – это все у живых. Здесь никто уж и не помнит.
Ну да, запоздало соображает Ника, они же здесь вечно в одном возрасте. И семьи не меняются, что бы ни случилось: Майку прислали другого отца, Фернандесам, если что, пришлют нового ребенка или новую мать. А матери у Майка нет, и ниоткуда она не возьмется – как и отец Сандро.
Она смотрит на Сандро и думает, каково это – вообще не знать своего отца? У нее хотя бы осталась память…
Все вместе они идут по берегу заброшенного канала. Лёва шепчет Нике:
– Вот я говорил – нафига Марина потащилась с Майком прощаться? Теперь бери его с собой!
– Да ладно, – так же шепотом отвечает Ника, – Майк же Гошин друг, поможет нам его освободить.
Майк идет впереди с Мариной. Ника надеется, что он не слышит их разговора, увлеченный рассказами сенёры Фернандес о многочисленных родственниках, которым Сандро должен передать привет в Банаме. Сандро с матерью – в авангарде их небольшого отряда.
– Ты береги там себя, – говорит ему мать, – а то знаю я вас, мальчишек. Приедешь, хвост трубой – мол, я из Вью-Ёрка, меня ничем не удивить… Банама тоже тебе не поездка на живых горках в парке аттракционов!
Живые горки, соображает Ника, это то, что у нас называют «мертвые горки». Такая штука, где надо в вагончике… при одном воспоминании ее мутит.
– Не, мам, не волнуйся, – говорит Сандро. – Я еще сюда вернусь: мне с джетами надо разобраться.
Мандельброт спрятан под полуразрушенным мостом. Сенёра Фернандес откидывает порыжевший брезент, под ним – ржавая конструкция в форме гигантской сигары.
Вот как он выглядит, думает Ника. Знать бы, что пригодится, – спросила бы у Кирилла, как управлять этой штукой.
– Хорошо доберетесь, – говорит сенёра Фернандес. – Говорят, чем больше живых, тем лучше работает. А вас тут трое против двоих.
– Почему чем больше живых, тем лучше? – спрашивает Лёва.
– Сынок, – пожимает плечами сенёра Фернандес, – я-то откуда знаю? Люди говорят, у тех, кто сам, добровольно, пересек Границу, – у них магическая сила.
Ника прислушивается к себе: никакой особой силы она не ощущает. Может, это только байки… Полезут они сейчас в этот мандельброт – и всё, с концами.
– Хватит уже нюниться, – говорит Сандро, обнимая младшую сестру.
Он лезет внутрь первым. Ника, поежившись, отправляется следом.
Внутри мандельброт напоминает старый мини-автобус: несколько сидений, ремни, только окон нет. Кисло пахнет заброшенным жильем и немного машинным маслом.
– Как в кино, – говорит Лёва, пристегиваясь.
Марина входит последней и захлопывает дверь, на прощанье махнув рукой семье Фернандес.
– Возвращайся, Сандро! – кричит девчушка, сидевшая рядом с Никой за ужином.
– Вива либерта! – отвечает Сандро, и тут же их обволакивает тьма и тишина. Ни единого звука, ни лучика света. Вот так и теряешь ощущение времени, думает Ника. Если перемещения из области в область – привычное дело для жителей Заграничья, неудивительно, что со временем здесь так сложно. И тут она засыпает или, точней, впадает в забытье, из которого ее выводит громкое гудение, а потом – яркий солнечный свет.
Да, солнце в Банаме намного ярче, небо – синей, и только море, что набегает на уходящий в бесконечность пляж нежнейшего жемчужно-белого песка, не с чем сравнивать, потому что на южном море Лёва оказался впервые. Для Лёвы здесь многое впервые: шелестящие на ветру резные листья пальм, крикливые многоцветные птицы с длинными хвостами, неподвижно лежащие на солнцепеке черепахи, гигантские, больше Мины раз в двадцать-тридцать.
Город – с узкими улицами, чтобы прятаться в тени от послеобеденной жары, с просторными площадями, чтобы сидеть за столиками кафе прохладным вечером, с маленькими часовенками и огромными храмами, чтобы мертвые жители Банамы находили в них утешение.
