Женька встала, довольная, что разговор изменил направление, и направилась к кухне. Холодильник и правда был почти пуст, и девушка вернулась в комнату.
— Есть идея! А поехали ужинать туда, в кафе?
— Нет-нет… Нет на это сил! — отмахнулась Амалия.
— Ну, не туда, так куда-то поближе?
— Нет-нет… Иди, спасибо тебе, я уж как-то сама…
— Ага! Знаю я это «сама»! Тогда давай закажем пиццу! Шикарная идея, между прочим! Я угощаю!
— Нет-нет!
— Что? Опять «нет»?!
— Нет, в смысле, не надо угощать, ты у меня в гостях, я угощаю. За маникюр! Конечно, тех пяти тысяч уже не вернуть, но кое-что еще осталось… На пиццу! — Амалия грустно улыбнулась.
— Уговорила! Угощай! — засмеялась Женька, счастливая, что разорвала все же круг рыданий, хоть и таким банальным способом.
Она почувствовала, что действие коньяка уже проходит, в голове светлеет, и снова вспомнила о Викторе. Разве реально будет пересказать и объяснить ему все, что происходило в этой неуютной квартире со старой чужой мебелью, которая так не подходит новой хозяйке, с одинаковыми коробками неразобранных вещей, которые будто специально путаются под ногами? В квартире, где кошка прежних хозяев чувствует себя хозяйкой, а Амалия до сих пор живет здесь словно мимоходом, и вообще едва держится на этом свете?
Женька вышла на балкон, посмотрела вправо-влево, не увидела нигде Викторовой машины, улыбнулась сама себе и подумала: «А все-таки хорошо бы их свести в пару! Лишь бы она открыла глаза и увидела этого „слепого“… Потому что ему она уже и так небезразлична…»
Виктор не поехал домой. Он отправился к спортцентру, там достал из багажника сумку со спортивной одеждой и пошел в бассейн. Ему сегодня не хотелось таскать «железо» или шагать на месте по бесконечной дорожке в никуда. Слишком много впечатлений и эмоций. А эта история с Амалией вообще неожиданно всколыхнула все его нутро. И хорошо, что Женька подвернулась так вовремя. Что бы он делал без нее? Идиотская ситуация… Хотя и перед этой девчонкой стыда натерпелся — взрослый дядя, а такие дурацкие игры… Правда, если бы он был готов к этому разоблачению, то, может, что-то придумал бы поумнее, но она застала его врасплох, пришлось каяться…
Возможно, это выглядело для кого-то странным, но он привык так плавать в маске и с трубкой — не поднимать головы, не рассматривать красивые тела вокруг, упереться взглядом только в темно-синюю линию на дне бассейна, вдоль которой и плавал — туда-сюда. Двадцать пять метров, еще двадцать пять, еще… Обычно, накручивая эти отрезки, автоматически плюсовал их в голове, напрягал мышцы тела и пытался расслабить голову, точнее — вычистить из нее все лишнее, что беспокоило и мешало жить. Или наоборот — отключиться от окружающего мира, сосредоточиться на чем-то, и таким образом обдумать это и оценить важность.
С тех пор как умерла жена, его не оставляло чувство вины. Несмотря на то что честно сделал все, что мог, но болезнь победить не удалось. Возможно, потому что жена сама перестала держаться за жизнь. Сдалась. В какой-то момент перестала видеть в этом смысл. Так и сказала: «В конце концов, сына мы вырастили. Ему я уже не нужна. А твоя жизнь и раньше от меня не очень зависела».
Он говорил тогда ей банальные вещи, которые говорят всем больным, но в глубине души знал, что не был до конца искренним, а она действительно была права. Они вырастили сына, и теперь тот удалился в свою собственную жизнь — после окончания Киево-Могилянской академии отправился учиться в аспирантуре аж в Канаду. А он, Виктор, действительно все эти годы жил своей мужской жизнью — журналистская работа, карьера, командировки, несколько коротких «историй» без последствий…
Затем в его жизнь пришла литература, немного подвинула журналистскую занятость, определенным образом изменила его имидж, круг общения и образ жизни. Но даже когда он все чаще оставался работать дома, ближе от этого они с Русланой не стали, существовали словно параллельно даже при том, что жили они вместе, вместе ели и, конечно, спали в одной постели. Будто какая-то прозрачная пленка всегда оставалась между ними, не давая полноты ощущений, но при этом ограждая от лишних энергозатрат — каждый делал свое и при этом держал в поле зрения другого. Что-то вроде эффекта презерватива — ради безопасности приходится чем-то жертвовать. Так у них повелось.
