Вот и Витя говорит глупости, а ведь был добрый мальчик. Но и сам-то, сам он хорош: жену обидел, дочь потерял, а глядя на выставки современного искусства, на искусство не очень похожее, перестал жалеть, что бросил рисовать. Подстроились мозги под обстоятельства. Ну, значит, и воспитываться будем вместе.
Отныне Виктор взбирался на гору часто, даже Неро начал к нему привыкать. Неясно, где инженер-электрик брал или покупал, но всегда приносил то одну, то другую деталь, генератор и мотор, провода, делал чертежи, измерял, копал, варил швы газовым аппаратом, лишь покраску ветряка оставил хозяину.
Захар старался накормить добровольного труженика повкуснее. За трапезой, да под баночку пива разговоры велись откровенные, хозяин жизнь свою выкладывал без прикрас и, продолжая вечный спор с самим собой, мнения спрашивал.
– Ты мне скажи, Витя, какой от меня теперь толк? Род людской более не пополняю, полезных обществу дел не совершаю, разве что землю ласкаю, бросаю в неё семя и жду всходов. Вряд ли я был нужнее природе, когда выпекал за день 20 тортов и 50 пирожных. Ну, любил женщину. Так я и сейчас её люблю. Ещё люблю собаку, и она меня любит, и надеюсь переживёт. Люди бессмертны, пока молоды и здоровы, а вспоминают о смерти, когда тело отказывается служить и жизнь начинает закругляться. Об этом я часто читал в книгах, но впервые открыл для себя сам. А у тебя впереди ещё много работы – деток вырастить, по правильному пути направить, да чтобы путь и плоды его были им в удовольствие.
Заметил Захар, что бывший мальчик, теперь уже здоровый бугай и почти сынок, за лето помягчал, повеселел, жену с ребятишками на праздник запуска ветряка привёл. Симпатичная, вежливая, хотя излишне накрашенная. Мальчики резвились, запертый в сарае Неро молчал, Виктор помогал накрывать под садовыми деревьями на стол. Теперь хоть в Подмосковье, хоть в Мурманске, люди завели грузинскую привычку – на природе жарить шашлыки, но бывший повар по русской традиции напёк блинов и пирогов с разными начинками.
– Дети у вас хорошие, – сказал он женщине. – Витя говорит – способные, математикой увлекаются.
– Слушайте его больше! – воскликнула гостья. – Много он понимает. Играми в телефоне они увлекаются. А сам? Вам вон какую хреновину отгрохал, а дома духовку до ума довести не может, всё руки не доходят. Захар прикусил язык.
Праздник закончился, стройка завершилась. Виктор стал бывать на горе реже, но по-прежнему шли разговоры по душам, и однажды хозяин под стук осеннего дождя по железной крыше, обратился к парню с просьбой. Долго не решался, потому что просьба была несколько странная, вроде ерундовая, хотя для него очень важная, и изложить её коротко оказалось сложно.
Всё дело в том, что когда Захар пытался представить, был ли он счастлив – не вообще, а в чётко определяемое, незабываемое мгновение, которое остаётся в сердце навсегда, – ему всякий раз являлась картинка: они с Луизой, взявшись за руки, идут под развесистыми платанами по набережной реки. Он несёт деревянную полку для кухни, сделанную по заказу знакомым профессиональным резчиком, полка им обоим очень нравится, она красива той редкой внутренней гармонией, которую сумел передать мастер.
Глядя друг на друга, Захар и Лу беспричинно, как-то загадочно смеются, и в этот момент он знает точно, что женщине хорошо и она его любит. Это состояние длится до самого дома, где они, раздеваясь на ходу, падают в кровать и любят друг друга нежно и яростно, любят до изнеможения, до отчаяния, словно перед вечной разлукой.
С трудом подбирая слова, Захар поведал другу, как кухонная полка стала для него символом счастливой жизни, к которой он стремился, но не смог достигнуть.
– Пока я жил на Кубани, полка оставалась у Юрочки, на неё вешали мокрые кухонные полотенца, отчего она страдала и покрывалась белыми пятнами. Я выкупил полку. Деньги пасынок любит, а в красоте не смыслит. Теперь она в вагончике висит, ты видел. Предать полку, бросив на произвол судьбы, не имею права. И поскольку нет у меня никого ближе, как помру, возьми её себе. Не то выкинут на помойку, а душа моя на том свете станет от боли корчиться.
Виктор долго молчал, не зная, что же такое сказать, соответствующее своим ощущениям. Наконец вымолвил:
– Не сомневайся. И детям завещаю.
– Спасибо. Хорошо знать, что кто-то тебя вспомнит. Пока жива память – мы были.
Очередную зиму Захар встретил в тепле и довольстве, а через пару лет уже кормился со своего огорода, ел яйца от своих несушек. Он не чувствовал себя Робинзоном, выброшенным на необитаемый остров, он чувствовал себя дома, сорокалетним, хотя, возможно, и выглядел стариком, потому что перевалил за семь десятков и отрастил бороду.
Какая-то внутренняя свобода появилась, хотелось работать, резать по дереву и наслаждаться общением с природой. Если бы мог петь, то запел бы. Здесь ему хорошо, спокойно. Не надо прогибаться под неразрешимой сутью современного мира, мельтешиться, теряя достоинство, заискивающе улыбаться, лишь бы сохранить иллюзию благополучия.
