Такого похода полководец еще не знал
В поздний предрассветный час, когда ночная осенняя тьма особенно густа и непроглядна, а немцы перестали жечь ракеты, русские двинулись в прорыв.
Для немцев это было неожиданностью. Они считали, что раз батарея окружена и уничтожена, то кучка уцелевшей орудийной прислуги уже никуда не денется и подождет до утра.
По ночам немцы предпочитали не воевать, а штыковых боев всячески избегали. Этим и воспользовались русские. Действуя штыком и гранатой, они устремились к лесу. А Филимон, объятый великой яростью, схватил за ноги какого-то долговязого немца и, размахивая им, как медведь бревном, проложил себе и своему подпоручику с забинтованной рукой дорогу.
Русские были уже близко к лесу, когда немцы стали снова жечь ракеты и окатили их пулеметной очередью. Подпоручик приказал солдатам рассыпаться. Они ползли по-пластунски, приникая к земле, когда взлетали ракеты и звонко лопались, наполняя сумрак коротким и певучим сиянием.
До лесу добралось четырнадцать человек, многие были ранены. Все были безоружны, — кроме нескольких карабинов, у них ничего не осталось, даже патронов к этим карабинам.
Как ни утомлены были люди, но подпоручик не позволил им передохнуть.
Всходила заря, искрясь и сверкая в осевших на землю каплях тумана.
Лес вставал обнаженный, безжизненный и неподвижный, и такая была тишина, что хруст валежника под ногами, казалось, рождает эхо.
Вилась тропинка, переплетенная тугими узловатыми корнями деревьев; спутанные кучи валежника напоминали сбитую колючую проволоку. Потом вокруг поднялась густая темная хвоя, и в лесу сделалось сумрачно, таинственно и холодно. И скрип дерева был глухой и безжизненный, как во сне.
К вечеру люди совсем выбились из сил. Ночь была с изморозью и плотным ледком на болоте. От опавшей листвы, почерневших пней, даже от стволов деревьев веяло мозглой сыростью. Солдаты жались в своих худых шинелях и не могли согреться. А костер зажечь не смели.
— Что, брат, устал, Ларионов Игнат? — спросил подпоручик, опускаясь на пенек подле него.
— Ничего, ваше благородие! Выдюжим, — отвечал Игнат Ларионов, посинев от стужи. — Кругом лес, нашенский, русский… — Он почти в точности повторял слова подпоручика, сказанные капитану Лапину. — Летошний год зима была сиротская. Нынче, по всем приметам, лютая будет. Наплачется, ох и наплачется немец. — Он говорил самозабвенно, с какой-то горькой радостью, и чувствовалось, что он способен все перенести, лишь бы заморозить неприятеля.
Они сидели рядом, обтрепанные, похожие друг на друга, с черными, изможденными и заросшими лицами и горящими глазами.
— Облютел народ в войну, Родион Андреич! — сказал Игнат Ларионов. — Под Пинском-городом казачки́ девку насильничали. Плачет, бедняжка. А казачки смеются. А она с моей сестренкой одно лицо, вспомнить страшно.
— Да, война губит и портит людей, — сказал подпоручик. — А ты откуда родом? — спросил он погодя.
— Курский.
— Я тоже из тех мест. Рядом.
— Она вся, Россия, рядом. Недаром говорится — земляки, как все мы с русской земли.
— А ты чего, Игнат, до войны делал? — спросил Филимон, которому всегда было трудно помалкивать, когда другие разговаривали.
— Чего? Хрестьянствовал. — И, как бы что-то вспомнив, засмеялся, открыв полный рот белейших зубов. — Я спать ужас как любил. Меня папаня не иначе как «сонливый байбак» называл.
— А кто спать не любит? Моя воля — спал бы и сны смотрел, — сказал Филимон. — И время быстро идет, и сны чудные: все зеркала да паркеты. Сядешь на чем сидишь и поехал, и в зеркало на себя смотришь, какой ты есть неписаный красавец… и нос картошкой, и волос с рыжим отливом… поглядишь-поглядишь и плюнешь…
— А мне все больше снилось, будто летаю, — сказал Игнат Ларионов, — Летаю-летаю, что твой ангел. А потом шмякнешься, да еще головой, ну и проснешься. Глядишь, а это тебе на голову кошка села, скотина. В другой раз бадейка свалилась, и тоже на голову, гудит башка ровно с похмелья. А папаня смеется: «Крепкий у тебя котелок, Игнашка, прямо сказать, чугунный — все от него отскочит, и ничто в него не вскочит…»
— Это он зря, в крестьянском хозяйстве ремесла много, и котелок у тебя варит, — сказал Филимон.
— На войне и пустой котелок варить начнет.
Все засмеялись. А подпоручик подумал: малый неглуп, умеет смеяться над собой; это дураки обычно смеются над другими.
— Птицей свистеть можешь? — спросил вдруг подпоручик.
— А как же, — отвечал Ларионов, хотя и не понял, к чему этот вопрос. — Чай, деревенский я житель.
— А ну попробуй!
Ларионов подумал немного, облизнул сухие губы, защелкал соловьем, потом пустил тонкую трель и засмеялся.
— Соловьем не годится, — остановил его подпоручик. — Какой там осенью соловей. Не для забавы спрашиваю. В дозор пойдешь. Лесом идем. Тут на страже надо быть. — Он не забыл свое горячечное блуждание по лесу и чувствовал себя как во вражеском окружении.