И говорит ему царь Долдон: «В годину, говорит, испытаний простили мы тебя и призвали. Мы, говорит, желаем воцариться навечно над всей землей, мы, говорит, неприятеля, ясное дело, шапками закидаем. Однако желательно нам, чтоб в кажной шапке было по бомбе, оно так вернее. Сделаешь, озолочу, а нет — кочан с плеч смахну!» Ишь ты, какой грозный.
А Добряк поклонился как положено и отвечает: «Рад бы угодить вашему величеству, а только не в моёй это власти».
«Тогда, — говорит Долдон, — дай мне двадцать тысяч пушек».
«И это не могу, — отвечает Добряк. — Я не бог и ничего сотворить не могу. А могу только отдать то, что отниму у другого».
«Вот и отлично, — говорит царь, — отдай мне пушки моих врагов».
«И это не в моёй силе, ваше величество! По справедливости иной раз и зло осмелюсь сделать, только ежели оно на поверку добром обернется. А тут что получается? Одно смущение. Потому слезы материнские — они повсюду одинаково горькие».
Царь досадует: «Не такой, говорит, уж ты могутный, как об тебе болтают. И в сопелке твоей проку не дюже. Видать, наплели люди. У самого такая сила в руках, а живешь убоже некуда». — «А мне, — отвечает Добряк, — с тем уговором и сила дадена: себе не угождать, людям добро делать».
Смеется царь Долдон. «Эка, говорит, хватил, чудак! Кто его знает, что такое добро. Недаром говорится, что русскому здорово, то немцу гроб. А ты в лихую годину отечеству пособить не хотишь». Даже прослезился Долдон.
«Да ведь, ваше величество, — отвечает Добряк, — ежели бы воевали правители, про них можно сказать, какие хорошие, какие плохие… А воюют-то народы. Про народ как скажешь — какой хороший, какой плохой. Народы — они все умные, у кажного свой талант…»
Посмурел царь Долдон. Надоел ему Добряк до припадку. Однако про колдовскую дудочку помнит и сердить Добряка опасается.
Отпустил царь Добряка. Однако повелел своей претайной канцедралии готовить втихаря суд над ним. Вероломный был царек.
Ему говорят: «Ваше величество, за что же судить, раз прощен и помилован. Манифест дали». Смеется царь Долдон: «Бог дал, говорит, бог взял». — «Негоже, говорят, ваше величество, ежели мы такое зафифлясим, скажут — беззаконие. Страмота на весь белый свет».
А царь Долдон уперся и ни в какую, хоть теши ему кол на голове. «Экие, говорит, дураки все мудрецы в моёй империи. Судить-то за провинность один раз судят, верно, а вот наказывают всю жизнь. Это только смертью можно разок наказать. Опять же помилован, верно, за прежние грехи». Тоже не дурак был его величество. И повелел «быть посему», Добряка изловить живым али мертвым, а дудочку колдовскую изничтожить.
Однако ушел Добряк, скрылся в народе. И пошел скитаться по белу свету. И ходит он по сей день со своей волшебной дудочкой…
Филимон умолк. И люди молчали.
— Вот это да, — сказал Игнат Ларионов.
А унтер Боровчук мрачно покачал головой и ничего не сказал.
Филимон уже давно пристально поглядывал на унтера, на удивление крепкого и выносливого. И вдруг, словно осененный догадкой, спросил:
— Милейший! Отчего это у всех сапоги в усохшем зерне, а у тебя и борода?
— Привык бородой землю подметать, — пошутил Игнат Ларионов.
Но шутка смеха не вызвала. А Боровчук тупо уставился на Филимона, будто не понимал его; вдруг у него заходил кадык, точно он что-то глотал.
В следующее мгновение Филимон отпустил ему увесистую затрещину. Вместе с зубом унтер выплюнул неразжеванное зерно.
— Ах ты иуда! — сказал Филимон с презрением. — Думал, не видим. Какой ты есть человек? Лабуда — вот ты что.
— Обыскать стервеца! — закричал Игнат и даже побледнел от гнева.
— Смилуйтесь, ваше благородие! — взмолился Боровчук.
Но подпоручик с отвращением отвернулся от него. У Родиона мелькнула злая мысль — не пора ли рассчитаться с унтером, который на какой-то миг вдруг снова обернулся перед потрясенным Родионом в злобного и коварного чародея. Но Родион вовремя опомнился: не ему, полководцу, потворствовать самосуду.
Унтера обыскали и нашли мешочек с зерном, висевший у него на гашнике.
Солдаты угрожающе зашумели, готовые от горького солдатского сердца тут же прикончить унтера.
Боровчук стоял белый и трясся.
— Болесть у меня, братцы! Не терпит голоду нутро, — твердил он как помешанный.
— Чего с ним возжаться! Чертов недоносок! — закричал солдат, совсем ополоумев.
Но подпоручик властно приказал:
— Не трогать! Посчитаемся, как из лесу выйдем. Теперь не время.
Потом подпоручик разделил зерно между всеми, дав побольше раненым.
— Ваше благородие, и мне хоть долю-то дайте, — осмелел унтер.
— Ты свое сожрал, милейший! — сказал ему Филимон назидательно. — Подумал бы о своей душе, Кузька! Смотри, еще раз на чем споймаю — будет тебе аминь. Вот те крест — святая икона.
А Игнат, поостыв немного, сказал:
— Скажи спасибо Родиону Андреичу. Не то бы тебя вмиг распатронили. Поставишь свечу угоднику своему, как из лесу выйдешь… — И с кривой гримасой неловкости и страдания добавил: — Ежели бы тебя засчитали, как убитого немца… а так неохота совесть поганить…
И пустяк на войне грозит гибелью