В отлично сшитой визитке, с гладко зачесанной головой, так что недурно маскировалась плешь, с томным лицом кинозвезды вроде Мозжухина или Худолеева, он был безумно вежлив и приторно любезен. Пересыпая певучую свою речь с легким польским акцентом французскими, немецкими, английскими словами, он возглашал: «Медам! Месье! Кавалеры меняют дам!» Или: «Милостивые государыни и милостивые государи, не будем тратить драгоценное время. Стол не должен страдать. За дело, за дело, господа! Faites vos jeux, messieurs!»
Родион готов был биться об заклад, что месье Антуан и есть тот самый шулер Казимир Святковский, с которым его свела судьба в тюрьме. В том и было преимущество Родиона, что он узнавал всех, а его — никто. Он не танцевал, в карты не играл, у него было много времени для наблюдений.
Играли обычно в «железку» — шмен-де-фер. Месье Антуан играл безукоризненно и — странно — почти всегда проигрывал, проигрывал беспечно и весело.
«Почему так, — спрашивал себя Родион, — профессионал-шулер, а проигрывает? Может, это такой прием?» «В картах, кохана, нет везения, есть только умение, — поучал его некогда Святковский, открывая ему секреты своего ремесла. — И заметьте, настоящий игрок никогда не выигрывает. Это плохой стиль — выигрывать. Зато загребают соучастники, особенно когда игра идет, так сказать, на спуск со всеми дольщиками и мазунами. Компрене?»
Но тогда кто его партнер? Не Бирюльков ли? Или на пару с шулером умно и ловко работает офицер-инвалид? Родиону приятнее было бы подозревать Бирюлькова.
Как-то в домашнем театре разыграли сцены из «Дон Кихота», инсценированного Войковым. Сам Войков исполнял рыцаря печального образа, он очень подходил для этой роли, «протяженно сложенный», как он говорил о себе, худой, костлявый, с нервным тиком и медленным голосом. И вот в сцене, когда странствующему рыцарю попадается навстречу клетка со львами, воображаемая Дульсинея Тобосская — Лизанька — явилась Дон Кихоту и предложила ему сразиться со львом в ее честь.
Рыцарь удивленно и печально поклонился своей даме и направился к клетке царя зверей, который гневно метался среди железных прутьев. Бирюльков это здорово делал. Все мигом разбежались, лишь Санчо Панса, которого играл подпоручик, остался, вопреки воле режиссера. Он стоял в двух шагах от Дон Кихота, открывшего клетку со львом, и блестящими глазами пожирал всю эту грубо сооруженную бутафорию, которая, однако, казалась бедному фантазеру самой действительностью.
Зверь, который только что бесновался, присмирел, отполз в дальний угол клетки и затих, повернувшись к рыцарю задом.
Ничто не мешало Дон Кихоту начать свой монолог. Но в этот миг к нему подвинулся его верный оруженосец и сказал с необычайной естественностью и простотой:
— Не надо, ваша милость, сражаться с этим смирным зверем. Поберегите себя для подвигов иных. Он слишком жалок. С таким сразиться — немного чести. А может быть, страдания и неволя сломили его…
Дон Кихот, изумленный тем, что Санчо Панса действует совсем не по роли, нетерпеливо ответствовал:
— Друг мой, не всякому смирению верь. Порой оно бывает притворным и фальшивым. А этот лев ниспослан мне судьбой, как самый, быть может, мой великий подвиг. — И дальше он повторил положенные ему слова, прося слугу, коли доблестному рыцарю суждено пасть в поединке со львом, оповестить об этом Дульсинею Тобосскую.
Но Санчо Панса не послушался своего господина.
— Мой бедный Дон Кихот! — сказал он печальным голосом, — Не ценят здесь наших заслуг и подвигов наших не ценят. И, кроме насмешек и пинков, других наград нам ждать не приходится. Безумный рыцарь, непризнанный, осмеянный, униженный, доколе будешь ты сражаться с ветряками? Ты весь изранен в борьбе со злом и людской подлостью. О старый, злобный мир, кривое зеркало свободы и мечтаний!..
Речь Санчо не имела ничего общего с текстом Сервантеса. Но об этом мало кто знал. А голос подпоручика, от природы поставленный, звучал так искренне и взволнованно, что зрители невольно заслушались. Войков даже немного отстранился, чтобы получше рассмотреть подпоручика, явно похищавшего его роль. Черт возьми, на репетициях он исполнял роль Санчо Пансы почти бесцветно, а здесь вдруг какой трагический накал, даже внешность его исполнилась какой-то скорбной выразительности — бледное лицо, растрепанные волосы, ниспадающие на высокий лоб, и взгляд, устремленный куда-то вдаль, точно подпоручик видел то, о чем говорил.