«Ах!» — стонала Лизанька. Ей казалось, что на нее, как раз на затылок, где начинаются шейные позвонки, веет потусторонним холодом, стальным холодом ножа гильотины, она близка была к тому, чтобы лишиться чувств. И только чересчур смелое прикосновение чьей-то ноги под столом — наверно, Бирюлькова — прибавляло ей силы и бесстрашия. Ах, если бы это был ее несмелый и нескладный подпоручик, она была бы счастлива! А дух в умиротворение ее испуганной души шептал ей: «Грешен тот, кто сознает свой грех, а вы безгрешны и девственны».
Подпоручик ничего не замечал вокруг себя — ни колких взглядов, ни насмешек, ни намеков, ни ветреного поведения Лизаньки. Он весь поглощен был предсказаниями духа, сулившего победу русскому оружию. А подпоручик знал, что на фронте нет снарядов и мало винтовок.
Незаметно пальцы его коснулись блюдца слишком ощутимо. Тут он почувствовал, что какая-то спиритическая сила тянет блюдце из-под его пальцев. Он попытался попридержать его. Тогда кто-то больно ударил его по руке. Он отстранился, а блюдце быстрей завертелось, стуча и дребезжа. Тотчас раздался голос Бирюлькова, он вызывал дух мифологического героя, который, как известно, обратившись в бегство, был ранен в зад. «Барбос» переборщил. Он заставил героя рассказать подробности своего ранения и бегства.
В темноте слышались приглушенные смешки и хихиканье. Но веселье сразу смолкло, как только зажгли свет: лицо подпоручика было темнее тучи.
Не говоря ни слова, он подошел к «барбосу», защемил ему нос двумя пальцами и повел через весь зал. При этом в лице подпоручика было такое трагическое выражение страдания и скорби, как будто ему невыносимо больно было делать то, что он делал против своей воли, по неустранимой необходимости.
Среди мертвой тишины особенно резко прозвучали истерический вопль Лизаньки и отчаянный визг «барбоса». Тогда подпоручик отпустил его и, глядя на Бирюлькова, схватившегося за свой побелевший нос, сказал:
— Противно, когда трус выставляет себя героем. Но совсем отвратительно, когда трус смеется над героем. — И вышел прочь.
Час спустя к нему прибежала Лизанька. Она была в восторге, она была в таком состоянии, как будто наглоталась гашиша. Ее голубые кукольные глаза расширились и приобрели какой-то стеклянный блеск.
— О мой герой, мой рыцарь, мой кавалер! Убей его, убей! И я тебе отдамся, — бредила она, сжимая своего подпоручика в объятиях, не приносивших Родиону ни радости, ни удовольствия.
Похоже, после всего того, что случилось, дуэль, которой так жаждала Лизанька, была неизбежна. Но подпоручик с отвращением думал о дуэли, он наперед знал, что убьет Бирюлькова. А зачем, кому нужно это бесцельное убийство? Родиону оно ни к чему. И он обрадовался Войкову, который пожаловал к нему.
Подергивая бровью и подмигивая, Войков произнес речь о том, что путь к совершенству идет от подчинения авторитетам к их ниспровержению, ибо авторитеты, которые сначала возглавляют колонну, со временем начинают отставать и плестись в хвосте.
— А потому, сударь, никаких дуэлей. К черту! Не слушайте никого, не делайте глупостей. Глупость умного гораздо заметнее глупости дурака. Этот губернаторский барбос укрылся от фронта в тыловых канцеляриях, ходит в должность и обольщает инфанту. Говорят, не повторяй клеветы, если ты не хочешь стать ее соавтором. Трагедия бездарности в ее бездарности. А он к тому еще слишком глуп, чтобы заметить, что у него недостает ума. Но он всадит вам пулю в живот и прослывет героем. Трус, прослывший храбрецом, — это уж не такая редкость. Не будьте же простаком, не подставляйте свою шкуру под пулю какого-то байбака и лоботряса. Ах, дорогой, заблуждения искренности всегда трагичны. Вы защемили ему нос — совсем как у Достоевского, великолепно, пусть остается с носом. А самолюбие?.. Рак тоже самолюбив: краснеет, когда его варят. А коли барбос хочет смыть позор, — пожалуйста, своей кровью на фронте. Молчите, юный друг мой, не надо слов. Не откровенничай даже с другом, ибо дружба тоже не вечна. Такова восточная мудрость. Хочешь знать, что думают о тебе люди, спроси себя, что ты думаешь о них. Адье! — С порога обернулся и добавил: — Но если он будет настаивать, рассчитывайте на меня, я буду вашим секундантом. Если он ухлопает вас, я ухлопаю его. Мне просто приятно будет отправить на тот свет вслед за умным дурака.
— Виват!
Подпоручик был тронут добротой и великодушием Войкова. «Он все-таки достойный человек», — подумал Родион, а вслух сказал, прикладывая руки к груди:
— Благодарю, от всей души благодарю. Здесь таких, как вы, мало. Но я знаю места, где хороших людей гораздо больше. — И он поделился доверчиво своими мечтаньями о стране добра и справедливости, где нет ни зла, ни лжи, ни подлости, ни гнета.
— Браво, подпоручик! Это гениально! — отвечал Войков, казалось хитро подмигивая ему. — Интуиция — это чутье разума. Вам остается выработать конституцию этой выдуманной страны.