— Не ты ли, Дон Кихот, был среди гладиаторов, распятых вдоль Аппиевой дороги? — продолжал подпоручик тихим и глубоким голосом. — Не ты ли был среди первых христиан, брошенных на растерзание львам? Великий и ничтожный Рим, он вымостил плитами дороги до самого Черного моря, а рыб для стола патрициев откармливал человеческим мясом рабов. Какая страшная пора! Век водопровода и калориферного отопления, прекрасных особняков и божественных изваяний, век людоедства и скотоложества, разврата и величайшей тирании. Век позолоты, крови и грязи. Самый воздух империи был насыщен испарениями пороков и преступлений. И тогда ты пришел на землю, великий Дон Кихот, в облике Христа и дал людям милосердие, которого они жаждали. Человек тогда-то и стал человеком. Не ты ли, Дон Кихот, прошел сквозь тьму веков невежества и рабства? Среди костров, пахнущих паленым человеческим мясом… А когда блеснул ярчайший свет ножа гильотины, ты был среди санкюлотов… Бастилия не рухнула сама собой…
Слушатели замерли, кое-кто стал хмуриться. Лишь Лизанька блаженно внимала, вытянув высокую, тонкую шею, на которой изящно сидела маленькая голова с прической à la guillotine. И еще Бирюльков, высунув голову из-под сшитых ковриков, изображавших львиную шкуру, ловил каждое слово подпоручика, чтобы погубить его. Войков был смущен и даже испуган странными речами подпоручика, в которых угадывались опасные намеки. Это уже не было игрой, — казалось, сам Дон Кихот горестно раздумывает вслух, не видя никого вокруг себя. Надо было немедля прекратить рискованную импровизацию: бог весть куда могло завлечь контуженного подпоручика его безумие.
— Браво! Браво! — закричал Войков. — Ты прав, мой верный Санчо Панса! Довольно Дон Кихоту сражаться с ветряными мельницами. Пора сразиться с ветром, гоняющим их крылья. Всему на свете свое время, всему под небесами свой час. Были времена расцвета и упадка, возрождения и застоя. На смену язычеству пришло христианство с его ранним милосердием и поздним лицемерием. Нагорная проповедь стала основой христианской цивилизации. Ныне наступают новые времена. Христианская цивилизация, которая учила людей страдать и терпеть, кончается. Ты прав, мой Санчо Панса! Век личности угасает, на смену ей поднимается безликая солдатская масса. Она терпелива и вынослива, и после веков праха и ничтожества манна небесная для нее величайшее благо. Ей обещали царствие божие на небесах, она жаждет царствия божьего на земле. Ее ничто не остановит — ни кровь, ни дым пожарищ. Внемлите голосу предостережения: «Близок есть уже при дверех!» Счастлив, говорю вам, тот, кто уцелеет, и тот, кто умер, но уж счастливей всех тот, кто не родился.
Войков говорил, подергивая бровью и как бы подмигивая с ехидством и игривостью, и это придавало его речи оттенок гаерства и шутовства.
— Страшитесь, господа! На смену тирании божественного духа идет тирания жестокой и грубой материи, — сказал он, играя шпагой, которую вынул из ножен, готовясь сразиться со львом. — Но не покориться же нам безумствующей волне и, опустив руки, пойти ко дну. Нет, господа! Когда начинается лесной пожар, между зверьми наступает инстинктивное перемирие. Все одинаково спасаются от надвигающегося огня, самого страшного чудовища на этой земле. Все бегут к воде, овцы и волки, ягнята и тигры, и стоят рядом, не помышляя ни о нападении, ни о бегстве. Не пора ли, господа, и нам вспомнить об этом перемирии? Забыть распри, подать друг другу руки.
— Сфятые слова! — закричал губернатор со слезой в голосе. От волнения буква «ф» вырвалась у него со свистом, как струя пара.
— Аминь! — возгласил Бирюльков и юркнул с головой под львиную шкуру.
— И это говорит Дон Кихот? — спросил подпоручик голосом, полным драматизма. — Откуда вдруг такие речи? С каких пор Дон Кихот стал поборником тирании? Бедный Росинант, куда привез ты своего хозяина! Его всю жизнь преследовали монах, солдат и палач. А ныне он готов подать им руку. Но если так, то и ему заказана дорога в страну будущего. — На миг он как бы выдохся и умолк. — Теперь понятна мне несмелость ваша, Дон Кихот! — проговорил он вновь звучным голосом. — Понятно и презрение льва. Что ж, коль вы не смеете сразиться с немейским львом, опустошающим окрестности похуже мора и чумы, тогда позвольте мне. — С этими словами он взял из рук оторопевшего Войкова шпагу, настоящую старинную шпагу из губернаторской коллекции, и громко воззвал: — Эй ты, трусливый зверь, выходи на поединок!
Но Бирюльков, следуя роли, вновь повернулся к доблестному рыцарю задом.
— Эй, ты! — повторил подпоручик, который уж и впрямь видел перед собой огромного чудовищного льва. — Проклятый трус! Какой ты лев! Ты волк, ты помесь волка и гиены. — И, сделав выпад, ткнул льва шпагой в зад.
Бирюльков дико взвизгнул, выскочил из клетки, волоча за собой коврики, и бросился прочь, держась рукой за зад.