— Этот главный по мобилизации, скажу тебе, мужик шалый и умом, видать, не шибко балованный, — сказал он.
Сотни людей, бранясь и сквернословя, жарились на солнце в ожидании, пока их отправят в казармы. Людской пот стекал на раскаленные камни и тотчас испарялся, слегка курясь над ними.
Счастливцы, захватив места в тени, сидели плечом к плечу, изнывая от зноя. Но тень медленно сдвигалась, и тогда как одни с тоской теряли ее, другие с надеждой ожидали ее приближения, и отовсюду к ней тянулись головы, чтобы хоть немного охладиться.
А у ворот стоял часовой под деревянным зонтом, никого не выпуская. Ворота были в решетку, по одну сторону их толпились мобилизованные, по другую — провожающие, они переговаривались, как заключенные на свидании. Слышались шутки, смех, горькое слово и женский плач.
Какой-то мобилизованный упал, сраженный солнечным ударом.
— Второго зашибло, — сказал Филимон Барулин. — Курица — не птица, солдат — не человек. Укрылся было я в сортир, да ведь сортир — не трактир, долго не посидишь. Духа не стерпел. И от мух спасу нет. Потеснитесь, братцы, дайте добрым людям холодком попользоваться.
— А ты что за птица такая? — фыркнул бородач. — Только объявился, а тебе уже и холодок подавай. Барин! Проходи, проходи, бог подаст.
— Птица не птица, не твоего это ума понятие, — отвечал Филимон. — Ты вон с каких пор прохлаждаешься. Дай и другим охолониться. — Он легко поднял на руки бородача и перенес на солнцепек.
И до того бородач оторопел, что даже не обиделся, а только с простодушным изумлением промолвил:
— Ну и силенка у мужичонки, ядри твою налево.
Усевшись в тень, Филимон пригласил своего приятеля.
— Давай в холодок, Родион Андреич, чай с зари на ногах. Садись, брат, в ногах правды нету. Правда — она на месте не стоит, а по свету ходит.
Но Родион не сел, а продолжал стоять на горячих камнях, обжигавших ему босые ступни. Его карие глаза вдруг сверкнули озорством. Он оглянулся на ворота и закричал:
— Вода, братцы, вода!
— Где вода? Где вода? — загалдели люди, повскакав с мест.
Освобожденные места мигом были захвачены другими. Пострадавшие стали ругательски ругать паренька, который сыграл с ними злую шутку. Однако сам он не сел, и это расположило к нему людей.
— Чудак! — сказал ему кто-то. — Смотри, сколько места опростал, а сам ни с чем остался.
— А я не для себя старался, — отвечал Родион. — Одни посидели, теперь пускай другие отдохнут. И солнце всем, и тень всем.
— Это правильно! — закричали люди со всех сторон.
Из уважения к его бескорыстию и справедливости они потеснились для него.
Меж тем бородач, с которым так бесцеремонно обошелся Филимон, исполнился к своему обидчику самого искреннего восхищения.
— Ах ты, ядри твою налево, — говорил он, захлебываясь. — Что ж, мил человек, поборемся. В своей сторонушке мы не последние были кулачные бойцы.
Но Филимон Барулин наотрез отказался.
— Боишься? — ехидно вопрошал бородач.
— Боюсь, верно, — признался Филимон. — Я бы с моим удовольствием. Отчего не подраться? Драка силу ярит. Но только нельзя мне, зарок дал.
— Мели, мели, ядри твою налево, — презрительно фыркнул бородач.
— Нет, я правду говорю, вот те крест, святая икона, — возразил Филимон. — Поверишь, греха боюсь. Через свою окаянную силу терплю сызмальства.
— Как так? — удивился бородач.
— Изволь, могу рассказать. Потеснись-ка, народ честной, компания честная! В тесноте, да не в обиде.
И действительно, еще для одного человека место нашлось, а тесней как будто и не стало.
Филимон Барулин подумал самую малость и начал:
— С мельникова бугая мое горетерпение произошло. Злой был и дикий — чисто сатана. Масти вороной, рога длинные и острые, глазищи огненные. И откуда только взялся? Как с привязи сорвется — беда: либо кого на рога подденет, либо каким иным манером увечит. Прохожего странника насмерть забодал. Сам мельник, хозяин, значит, до смерти его боялся. А был этот чертов бугай шалун и гулена, шлялся повсеместно. Ну, как появится, люди зараз врассыпную — кто куда. Жил я в те поры у кузнеца, по малолетству рукомеслу обучался. Был тот кузнец бобыль и горький пьяница. По первому разу, как меня в ученье к себе взял, поднес мне кружку водки и говорит: «Пей, говорит, оголец, пей, щенок, я опосля из тебя по́том выгоню». И верно, по семи потов с меня сгонял. Хожу мокрый, как рюха. Однако мне ничего, пот из меня выходит, а сила входит. Песни кузнец петь любил, а петь не умел. Я так соображаю: все люди поют, только кто громко, а кто про себя, в уме, значит. Такой сам себя слышит. Бывало, заладит Захар Трофимыч с утра «колясо, колясо» — только и всего слов в песне. И до самой ночи поет.
В воздухе потянуло пресной свежестью надвигающегося дождя. Еще парило и зной был сухой и мертвый, но уже ощущались токи прохлады, набегавшей короткими и частыми порывами. Люди вольней вздохнули.