— Кузня стояла на отшибе, — продолжал Филимон. — Жарища — сущее пекло. А мы с кузнецом до пояса голые и черные как черти. «Не греми, Филька, кувалдой, мех раздувай!» — скажет, бывало, Захар Трофимыч и опять поет: «Колясо-о, колясо!» А то вдруг объявит: «А еще море есть». — «Что, — спрашиваю, — такое море?» — «А это, — отвечает, — овраг с водой». — «Вроде, говорю, нашего озера, Захар Трофимыч?» — «Дурак, говорит, ты, Филька! Там рыба-кит живет, которая извергла Иону из чрева своего. А ты говоришь: озеро. Простофиля! Море — оно и есть море, океан, как бы сказать, великий простор и бурные волны, и ветер свищет: у-у-у!..» Зашибался кузнец каждую неделю. А зашибется, ему, значит, охота сразу драться. Драчливый был мужик, беспокойный, одним словом, шалопут. «Скучно, говорит, Филимоша! А со скуки, говорит, человек на всякую подлость способен. А ежели он к тому еще душой злобный, тут уж он зверь зверем будет. Эх, Филимоша, был у меня сын, окрестили его и дали ему имя Акакий. А мать-покойница, царствие ей небесное, недовольная: „Что это, говорит, за имя такое? Подрастет, его задразнют. Давай неси обратно перекрещивать“. Ну я и понес. А поп говорит: „Отчего же, говорит, перекрестить — это можно, только Акакий — это все-таки незлобливый значит, смирный, а другое имя на нонешнее число Фусик будет, значения не имеет и вроде собачьей клички“. Ну, пока туда-сюда младенца носили, крестили, в святую купель окунали, он и простыл и богу душу отдал. Много ли надо младенческой душе, ежели она как вздох легкая. И не стало у меня сына. А был бы сын… вырос бы сильный и ленивый, и чесали бы мы с ним кулаки. Будь ты мне заместо сына, Филимоша! Давай, милый, подеремся. Я понимаю, я, брат, вполсилы бить стану, как ты в малых летах…» А он сполсилы, понимаешь, подкову гнул и загонял кулаком гвоздь по самую шляпку. Ну, ясно, убегал я от него. А он за мной и от этого свирепел, прямо до потери человеческого облика. «Не бегай, — кричит, — заячье семя, лисий выблюдок!» А нагонит, тут уж держись, бьет до бесчувствия. Однако приспособился и я: то отпряну, а то извернусь да садану подвздошную, чтоб у него дух зашелся. «Эге, говорит, из тебя, Филька, боец знатный выйдет». Только раз является Захар Трофимыч пьяный в дымину. «А ну, — кричит, — сиротская душа, выходи, распалил ты душу мне хитростью своей, бить буду со всей силы». Вижу, рассендрился мужик, осерчал, значит, не на шутку. Испугался я, сиганул прочь, а кузнец наперерез. «Куда, куда, — кричит, — косой?» Оступился он, на мое счастье, я и шасть из кузни. Гляжу, господи боже мой, мать пресвятая богородица, святые заступники, а навстречу мне бугай. Раскаленный, рога выставил, пасть в мыле, глаза горят ровно у самого Вельзевула. И прет прямо на меня. А за спиной, слышу, кузнец поднимается. Ну, думаю, господи твоя воля, пропал ты, Филька, конец тебе и преставление. Из огня да в полымя. Деваться некуда. Со страху себя забыл. И точно меня из рогатки выбросило да прямо к бугаю. Ухватил его за рога и давай ему башку выкручивать. А он, подлюга, на колени кинулся, на себя, стало быть, повалить меня старается. Ведь вот животная, а тоже, как бы схитрить да словчить, соображает. Только я против его лукавства устоял, мне даже сподручней стало ему башку вывертывать. Слышу, у него хребет и хрястнул. Заревел он страшно, из пасти кровь полилась… Опамятовался я, а бугай, смотрю, уже околел.
Люди слушали как зачарованные, не замечая, что надвигается туча, гася дневной свет и солнечный жар. Родион затаил дыхание, такой подвиг ему и не снился.