— Эх! — сказал Филимон, когда они отошли на безопасное расстояние. — А еще осерчал, собачье вымя! Видал, брат, порядок? У тебя башмаки стибрили, и тебя же в воры произвели. А кому пожалиться? Некому. Вон и меня зря с картузом облаяли. Обидно, а терпишь. Такая планида. Везде порядка нету. Жил я у барина, у их высокородия Вышеславцева. Барин не из фигуристых, однако с форсом. Понаслышался я у них про иноземные порядки. Скажу тебе, хуже, чем у нас, гораздо. Уж какой там порядок, ежели царя сами выбирают, — сказал он, понизив голос. — Подумать только, божьего помазанника, на царство венчанного, а вроде как в атаманы выбирают. Вот тебе оказия-проказия. Страмота. Соберется сперва ихняя шайка-лейка и решает, кому верховодить. Ну, ясно кому, не мне, чать, с тобой. Однако и ему, бедному, не сладко бывает, прямо сказать, докука, потому, ежели неугодный, его вполне забить насмерть могут черными шарами… вроде бильярдные они — шары-то… Опосля народ сгоняют от мала до велика, чтоб присягали. Кто по доброй воле пойдет? Ну и голосят, ровно за покойником. Вестимо, народ повсюду темный, хошь не хошь, а пойдешь. И полиция поглядывает, чтоб не смылся кто, не притаился, не спрятался… Везде сыщут и приведут раба божьего к присяге. А как они нехристи и евангелия, стало, не признают, присягают на таких бамажках… билетени называются, а может, как иначе. И царь у них чудно именуется.
— Президент, — подсказал Родион.
— Верно, верно. А ты откуда знаешь?
Но Родион ничего не ответил.
Филимон подумал немного и добавил:
— Однако, сказывают, не в пример жизнь у них вольготней и богаче. А кто богат, тот и хват. Как говорится, чьи денежки, того и солдатики. Приезжал весной этот… как его… презе, презе… тьфу, и не выговоришь. Встречали его за мое почтение. Моряк рассказывал. Два месяца матросов учили, как по-иностранному ихний гимн спеть. Долдонили, долдонили, а они все-таки по-своему грянули, по-русски… повторить стеснительно. А этот презе, собачий сын, давай играть тревогу, вроде сигнал подает к кавалерийской атаке. «Продай, — кричит, — нам солдат». Ну рабочие пошумливали — не желаем, мол, продавать русских солдат. Большая в Питере заварушка произошла.
Они шли по шумной улице, сверкающей в блеске солнца. И люди вновь оборачивались и глядели им вслед с тягостным недоумением, потому что бравый вид Филимона слинял, а Родион был обтрепанный и обожженный.
Прямая улица уходила в солнечную даль, и полуденные тени были еще короткие и светлые.
Как будущий полководец был признан негодным к военной службе по скудоумию, а потом срочно забрит в солдаты
В призывной врачебной комиссии заправлял воинский начальник подполковник Козодёров, лысый, тучный, пучеглазый старик, похожий на филина. Он был строг и забривал всех без снисхождения. Его имя было Ерминингельд. С таким странным именем и не менее странной фамилией — Ерминингельд Козодеров — другой бы на его месте натерпелся бы горя и обид. А ему это пошло впрок и даже помогло выслужиться. «Ерминингельд, Ерминингельд», — рокотал, бывало, смеясь до слез, генерал, под чьим началом служил Козодеров. А известно, что смех располагает и привязывает к тем людям, которые его вызывают.
Распаренный от зноя, входившего в четыре окна вместе с горячим июльским светом, воинский начальник беспрестанно вытирал лоб, щеки, шею, затылок фуляровым платком. Мокрый платок он тут же расправлял и вешал на спинку высокого старомодного кресла. Платков у него было несколько, и все разноцветные, вскоре они украсили кресло, словно неким адмиральским флагом.
Все на Козодерове промокло — сорочка, раскрытый легкий китель; казалось, старик варится в поту, который вскипает капельками и пузырьками на его лоснящемся багровом лице, голом черепе, апоплексической шее, на поблескивающих рыжим волосом руках.
Будущие солдаты входили по четыре, раздевшись догола за перегородкой, как в предбаннике. Не глядя на них, воинский начальник изрекал:
— Молодец! Богатырь! Здоров! Годен!
Врачам оставалось лишь подтвердить его приговор, что они и делали весьма охотно. И тогда маленький секретарь, у которого задеревенела рука от беспрерывного писания, возглашал гулким голосом:
— Следующий!
Голые люди проходили перед комиссией, как автоматы, не задерживаясь и не успевая ничего сказать. Их было тысячи: сильные, здоровые, мускулистые, плотные, сухие, поджарые, отлично сложенные, загорелые и румяные, приземистые крепыши и коренастые атлеты, высохшие от болезней, кривобокие, голенастые, дряблые, вислозадые, плоскостопые, толстые, горбатые, рябые, хромые, зобастые, убогие, скудоумные, юродивые, с грыжами и вздутыми животами, с поздним рахитом и ранним ожирением, с куриной грудью и приплюснутым обезьяньим лбом, — они проходили нескончаемой вереницей, безгласные и немые, все на одно лицо.