Но у добровольца Аникеева не было ни гроша за душой. Однако приземистый, белобрысый унтер оказался сговорчивым.
— Отчего? Уважить можно. Пойдешь до вечерней поверки. Обуешься. На военную службу да без сапог — умора. Ишь, гриву отрастил. Ты эту кавказскую шапку тоже сымешь наголо. Не полагается, да и живности на тебе со временем меньше будет. А мне, милейший, — сказал он, ухмыляясь, — купишь папиросы «Тюльпан» за шесть копеек, два фунта ситного, фунт колбасы вареной и… ну да ладно, на первый раз хватит. Ясно? Ступай! Эй, земляк, пропусти малого, — крикнул он часовому.
Выйдя за ворота, Родион вспомнил длинный перечень того, что надо купить унтеру неведомо на какие шиши. Он было повернул назад, но часовой его уже не пустил.
Отец, как всегда, работал в мастерской, стоя в куче шелестящих стружек. Увидев сына, он ласково улыбнулся:
— Воюешь, Аника-воин? Драть тебя некому. Мне недосуг, а дядя Митя одного с тобой ума.
Сын с любовью смотрел на жилистые, желтые от древесной пыли и мозолей руки отца, так чудесно преображавшие мертвое дерево, словно вдыхая в него жизнь.
Отец был удивительный мастер, но люди не ценили его. Он брал за работу дешево, а неискоренимо людское предубеждение — что дешево, то не так уж добротно. Но главное, он не всегда делал то, что его просили. Сообразуясь с целесообразностью, он превращал развалившийся шкафчик в отличную полочку, а полке приделывал дверцы. Клиенты почти всегда были недовольны и часто вовсе не признавали своих вещей.
Он любил мастерить мебель по стародавним рисункам времен Екатерины и Павла — с инкрустациями и ажурной резьбой. Подделки получались замечательные, но вот беда: ни один чудак их не покупал. Они без толку загромождали тесное жилище. Не будь пенсии братца, семье столяра пришлось бы совсем туго.
— Отпросился я, папаша, до вечерней поверки, за вещами, — произнес сын несмело.
Несколько секунд в тишине посвистывал отцовский рубанок, потом с хрустом врезался в дерево.
— Ты что же это? — молвил отец с грустным упреком и потянул через голову рабочий фартук. — Мать пожалел бы, глупое твое сердце! А башмаки куда девал? Фуражка где? И штаны вроде как обгорели. В кого ты такой? Непутевый.
Услышав, что сын уходит на войну, мать уронила на пол щербатую тарелку, разлетевшуюся вдребезги.
— К добру примета, — сказал дядя Митя.
— Что вы такое говорите, братец? Его пора, чай, не скоро. Куда ему, несмышленому… — сказала мать, горестно складывая руки на груди.
У Родиона дрогнуло сердце, но он уже был солдат и поборол свою слабость.
Тут на пороге показался столяр, принеся с собой запах свежей древесины.
— Ну, ну, мать! — сказал он мягко. — Не один твой сын, много нынче сыновей воюет, вся Россия. А наш других не лучше, глупее разве… Обедать будем.
К отцу в доме относились почтительно, ему все говорили «вы». Дядя Митя никогда не садился за стол раньше старшего брата, а Аграфена Федоровна вытирала передником сиденье стула, прежде чем мужу сесть.
Обедали молча. Мать украдкой смахивала с носа набегающую слезу. Она была еще не старая, ей перевалило за сорок, но горести покрыли морщинами ее красивое, доброе лицо, а в русых волосах уже выпала густая седина. Нужда и болезни отняли у нее одного за другим пятерых детей, остался один-единственный; теперь и он уходил на войну. От этой мысли слезы быстрей побежали по лицу ее.
Дядя Митя, пользуясь необычайной рассеянностью старшего брата, все наливал да наливал себе из зеленого графинчика.
— Болит у меня сердце за тебя, Родион! — сказал он, заметно охмелев. — А разум горд. Дай бог тебе удачи. Не трусь, смотри, не осрами род Аникеевых. Род простой, но честный. Тебя там, пожалуй, спросить могут: отчего не явился дядя твой Дмитрий Иваныч, а? Ответствуй, брат, скажи: стар дядя Митя стал. Бывало, места себе не согреет, все носится как оглашенный. Одряхлел с контузии.
Дядя Митя потянулся к водке, но старший брат отодвинул от него графинчик.
— Последнюю, Андрей Иваныч! — взмолился отставной военный фельдшер.
— Последнюю-то и не надо, братец! Всегда лучше на предпоследней остановиться, — сказал столяр ласково и вместе с тем непреклонно. И вдруг спросил с тоской: — Отчего это люди жить в мире не могут? Земли, что ли, им мало? Так ведь земли кругом видимо-невидимо. А людям тесно, все драться норовят.
— Это, братец, не нашего ума дело, — мудро рассудил дядя Митя.
Опьянев, он начал философствовать: дескать, нет бедности, пока есть здоровье; а человек всегда одинок, потому что друзья приходят в радости, а уходят в беде.