Родион Аникеев постигает ту истину, что путь к миру лежит через войну угнетенных против угнетателей
Братание началось стихийно. Сперва русские и немцы осторожно вылезали из своих окопов, что-то кричали, размахивая руками; осмелев, они сошлись посреди поляны, распаханной снарядами. Они ощупывали друг друга с наивным миролюбием дикарей, которые пытаются убедиться в том, что перед ними такие же люди и что эти люди не замышляют ничего дурного и в руках у них нет ни камня, ни ножа. Вот когда Родион воочию уверился в миролюбивом происхождении рукопожатия.
Противники хлопали один другого по плечу и по спине, кричали «Иван», «Герман», весело смеялись, обменивались сувенирами, угощались немецкими сигаретами и русской махоркой.
А вокруг блестел яркий солнечный день, и небо как бы стекало на далекие, загадочные и недостижимые берега, и окопы свои и чужие виднелись так близко, словно их разделяло несколько десятков шагов.
К Родиону подошел немец и, страшно коверкая русский язык, стал спрашивать о каком-то русском солдате, которого не может найти вот уже два дня.
Родион ответил по-немецки, и немец обрадовался.
— Какое счастье изъясняться не знаками и улыбками, — сказал он, снимая каску и поглаживая поредевшие волосы. — А вы хорошо говорите по-немецки. Вы студент?
Родион скромно умолчал о том, что, готовясь стать полководцем, он в свое время изучал языки, чтобы свободно объясняться с пленными.
— А какой из себя солдат, которого вы ищете? — спросил Родион.
— Коренастый такой, ходит вразвалку, как моряк. Он должен был на той неделе пойти в отпуск. Мне сказали, что вчера на заре он получил шрапнель в грудь.
Родион печально вздохнул.
— Мало ли умирает на фронте людей. Мы ждем мира. Говорят, самое мучительное — это ждать. Он не дождался.
Оба опустились на уцелевшую траву, уже выгоревшую на солнце.
— Вы ждете мира, — сказал немец. — У вас революция. А нас перебросят на запад. Вот и все.
— Революция, как ветер, не знает границ, — сказал Родион.
Немец отрицательно покачал головой:
— Нет, мы далеки от революции. — Он снова погладил себя по волосам. — Лезут — как после тифа. Если так пойдет, я могу выйти из войны совсем лысым.
— Это еще не самое худшее.
— Пожалуй! — Немец помолчал. — Эту войну Германия проиграет. Она не в силах драться на два фронта. Мы уже чудом однажды спаслись, когда не стало из чего делать снаряды. Какой-то ученый еврей сумел достать азот из воздуха. Черт возьми, нет такого изобретения, которое люди не приспособили бы для военных целей. Грубый солдафон стреляет из пушки, изобретенной гением. Величайшие открытия служат ничтожным страстишкам пигмеев. Если когда-нибудь ученые откроют лучи жизни, честолюбивые политики и военные карьеристы превратят их в лучи смерти. — Он снова помолчал. — Мы обескровлены. Что будет с нами? Наше поколение проиграет все. Мы до конца жизни будем есть мармелад из бураков и курить сигареты из капустного листа.
— Выиграть войну, проиграть войну — хорошенькую игрушку придумали, — произнес Родион, отвечая своим мыслям. — В конце концов, всякая война — это троянский конь с неведомой начинкой, никогда нельзя знать, чем она кончится.
Но немец не обратил внимания на его злой сарказм.
— А-а, проиграв сегодня, мы выиграем завтра, — сказал он, усмехаясь тонкими, недобрыми губами. — Побежденные никогда не примирятся со своим поражением.
— Получается, как у нас говорят, сказка про белого бычка, — сказал Родион, пораженный воинствующей обреченностью немца, и вдруг вспомнил мрачные пророчества Войкова в губернаторской гостиной: «Кто уцелеет от снарядов войны, погибнет от ее последствий; поколения с каиновой печатью, с клеймом убийц, им не трудно будет даже пустить мир под откос».
— Если хотите, да, — сказал немец устало и печально. — Люди всегда либо воюют, либо готовятся к войне. А в короткие передышки между войнами мечтают, чтобы минувшая война была последней. А она, черт ее подери, всегда оказывается предпоследней. Наше время — время неизвестного солдата и безыменных братских могил.
То, что говорил немец, было безысходно. Родион тоже видел этот прекрасный, но оскверненный мир, истоптанный солдатскими сапогами и взорванный снарядами. Но он видел жизнь, неустроенную, раздираемую классовой враждой, социальными противоречиями, национальным неравенством, идейной нетерпимостью. Он повидал так много зла и горя, что в своих мятежных исканиях давно вышел за пределы своей страны добра и справедливости. Он знал пружины войны и тех, кто приводит эти пружины в движение. И он сказал, как бы продолжая мыслить вслух:
— Раньше я думал: пока народы решают свои споры с оружием в руках, им нужны полководцы. Вздор и глупость! Войны не затевают народы. Все делают их правители. Им это легко делать. Ведь они действуют втайне от народов, за спиной народов. Тайная дипломатия — вот один из страшнейших рычагов войны. И вообще система секретности порождает ложь, обман, лицемерие…