— Братцы! Товарищи! — закричал Родион. — Бегите к речке. Окунайте платки в воду, закрывайте нос и рот. Живей! — Он толкнул Филимона к воде, блеснувшей как клинок в лучах солнца.
Сам он не побежал к речке, а распорядительно гнал людей. «Живей! Живей!» И люди слушались его, даже прапорщик подчинился приказу рядового. И только Маркел Тютькин упирался как безумный, пока Филимон не поддал ему пинка в зад.
А желтоватое облако, не клубясь и не рассеиваясь, проходило стороной. Хорошо было видно, как хлор хватал людей за глотку и душил их; они извивались в судорогах и замертво падали, серо-синие, с выпученными глазами и судорожно искривленным ртом.
Люди стояли в воде кто по пояс, кто по грудь, беспрестанно смачивали платок, тряпку, портянку и прикладывали к лицу.
Той же ночью, когда Родион лежал в темноте, уйдя в свои невеселые думы, его кто-то окликнул. Он испуганно вздрогнул и сел. Он узнал Чернодворова.
— Подумать только, человеческого голоса испугался.
— На то и война, чтоб всего бояться и всего пугаться, — отвечал Чернодворов, опускаясь рядом. С минуту молча покачивался. — К тебе пришел, Родион Андреич! Можешь ты смуту мою утолить? Почто нас сюда загнали? Кто перед спасителем за нас в ответе? Видал, чего немец придумал? Газом травить, вымаривать, ровно насекомую какую. Поглядел немцев, братались, люди как люди. Есть хорошие, есть плохие. И у нас не все одним миром мазаны. Но только до газов этих русский человек не дойдет. Понятно, куда загляделся? — И с неистощимой тоской прибавил: — Уйду отсюда. Куда глаза глядят уйду.
Во тьме неразличимо было его лицо, таинственное и несказанное, словно иконописный лик святого Николая-чудотворца. Родион встречал таких солдат, одержимых одной навязчивой мыслью — покинуть фронт. Увы, это почти всегда кончалось плачевно, их ловила полевая жандармерия, а потом их расстреливали перед строем, согласно приказу о смертной казни на фронте.
— Куда ты один пойдешь, Митрофаныч? — сказал Родион после долгой паузы. — Уходить всем надо. Потерпи. Теперь уже недолго.
— Не могу. Нет моей силы-терпения. — Чернодворов заплакал.
Аникеев попадает впросак
Странная молва о рядовом Аникееве, не то разжалованном, не то беглом подпоручике, который спас в газовую атаку множество солдат, заинтересовала командование.
Начальство запросило сведения о нем у властей его родного города. Ответ получился весьма странный: был-де, мол, рядовой Аникеев и был подпоручик Шуйский, а подпоручик Аникеев-Шуйский, то ли самозванный, то ли крамольный, тоже был, судился в шестнадцатом году военным судом, был разжалован и приговорен к каторге.
Сперва с Родионом поговорил батальонный командир, которого солдаты уважали и за то, что капитан провел всю войну на передовой, и за то, что никогда не нагрубил солдату и безвинно никого не наказал.
Почесывая заросшие щеки, капитан напрямик спросил:
— Правда ли, что вы подпоручик?
— Так точно, — по-солдатски ответил Родион.
— А почему же вы рядовой?
Родион доверчиво объяснил, почему тайком бежал на фронт.
— Ваша история удивительна и неправдоподобна, — сказал капитан.
— Жизнь часто кажется неправдоподобной, господин капитан! — отвечал Родион с грустью. — Таково людское свойство — охотно верить лжи и не верить правде.
Капитан улыбнулся. Этот рядовой отлично владел немецким языком и даже, говорят, произнес перед немцами такую антивоенную речь, что, скажи он ее по-русски, его тут же следовало бы арестовать. При всей своей невзрачной и нелепой внешности он умел действовать решительно и круто — загнал солдат в воду, а сам вошел последним, — и люди слушались его и подчинялись ему. Капитан словил себя на том, что поддается первому впечатлению, которое частенько обманывает.
— Я вовсе не хочу сказать, что не верю вам. Но лучше будет, если для начальства вы найдете более внятную версию.
Родион с сожалением пожал плечами: правда есть правда, а ложь придумывать он не станет.
— А вы всегда говорите правду?
— Стараюсь.
— Ладно, — сказал капитан. — Мне приказано доложить командиру полка. Должен предупредить вас, полковника Варварова не интересует то, что думает кто-то другой, да еще вчерашний нижний чин. Едва ли ваша версия покажется ему вразумительной. Неожиданное не вызывает доверия. Тем более, если нужно еще напрячь ум и воображение. А эти качества не так уж часто встречаются.