Все были ублаготворены таким великодушием силача, а побежденный выругался крепким русским матом и в знак дружбы предложил Филимону бутылку коньяку. Коньяк силач взял, а от дружбы отказался, не прощая вероломства.
Родиона вдруг нестерпимо возмутила подлость «буйвола»: ведь его каверзный подвох, увенчайся успехом, мог привести всех этих мирно настроенных солдат к звериной потасовке. И он резко сказал по-немецки, указывая рукой на «буйвола»:
— Этот ваш солдат силен, но труслив и, как трус, коварен. Бойтесь его. Из таких людей составляют полицейские и карательные отряды, такие молодчики гонят нас на бойню, подхлестывая сзади пулеметами.
По тому как «буйвол» переменился в лице, Филимон понял, что ему лучше держаться поближе к своему дружку.
— Недавно, — продолжал Родион спокойнее, — один ваш умный солдат говорил мне: Германия проиграет воину, но она затеет новую войну. Это очень похоже на правду. А кому нужна война? Менее всего солдату. Но кому-то она нужна, раз происходит. Не тем ли, кому она выгодна… Смеем ли мы молчать? Настанет ли пора, когда человек только во сне будет вспоминать войну? Кто из нас в детстве не летал во сне и не падал? Но мало кто знает, что это отголоски стародавних времен, когда первобытный человек жил на деревьях. Во сне он срывался на землю, где его подстерегали хищники и гады…
Он говорил странными и непривычными словами, этот смешной маленький солдат в клоунских сапогах, с горящим взором фанатика и пророка.
И задал же он работу немецким унтерам, которые хлопотливо бегали, разгоняя своих солдат, слушавших русского безумца.
Стемнело, высыпали звезды, блестя и разгораясь в темном небе, и Млечный Путь опрокинул мириады звезд на землю. Они мерцали и гасли, а иная, описав светящуюся дугу, падала и исчезала в ночном сумраке. А Родион не успевал ничего загадать.
И вновь к нему пришла Анна и стала подле него, унылая и печальная, в лаптях и с котомкой — привычный вид знакомой с детства странницы, идущей по святым местам.
Но Родион не протянул к ней руку и не заговорил с ней. Его не покидало сознание, что это не живая Анна, а лишь призрак ее. А живая Анна ушла, и вместе с ней ушло его воображение, которое отныне скиталось по дорогам в бесплодных поисках ее.
Аникеев спасает солдат от газовой атаки
Ночью был получен приказ — начать наступление. Это было тем страшней, что предстояло драться с людьми, с которыми днем братались.
— Одолело сомнение, Родион Андреич! — сказал Филимон озабоченно. — И в бой идти не решаюсь, и в бега податься не смею. Ежели бы еще не братались. А как я его теперь убивать буду? Тоже небось за семьей скучает, от войны притомился и убивать не хотит. Как быть? А не пойдешь, свои укокошат, козявкины дети. Эх, солдатская недоля.
На рассвете началась артиллерийская подготовка; люди разевали рты, чтобы не оглохнуть, и лежали в окопах, подавленные, с безропотным и бессильным гневом в душе. А грохот поднимался вокруг, и повсюду взлетали черные столбы от взрывов, точно на море в смерч.
Немец не отвечал, и это действовало на солдат угнетающе: было ясно, что и он к чему-то готовится, что-то замышляет.
Утро занялось, отравленное смрадом порохового дыма и гари, и солнце выкатилось огромное, синеватое, подернутое сумраком, как будто день не начинался, а был на исходе.
Внезапно и сразу наступила тишина, словно после обвала. От этой тишины, наполненной гулом смолкшей канонады, стало больно ушам и зазвенело в мозгу у Родиона.
Какой-то солдат, не вынеся этой сумасшедшей тишины, выскочил из окопа, бросился наземь и стал биться, как бесноватый.
Его счастье, что раздался офицерский свисток, возвещая начало атаки. Люди не смели ослушаться сигнала, хотя полны были нерешительности и растерянности. Родион на миг замер, с отвращением вдруг вспомнив свою мечту стать полководцем. А ошалелый Маркел Тютькин исступленно завизжал на него:
— Чего стал, жлоб собачий! — Он и здесь был поблизости, выжидая удобного момента.
Родион не слушал его, он побежал вперед рядом со своим приятелем Филимоном. Он сам не понимал, что делается, он видел всю бессмысленность затеянной атаки, которая все равно, ни к чему привести не может, потому что солдаты не хотят больше воевать.
Откуда-то сбоку поднялось серо-желтое облако и поплыло навстречу. Его можно было принять за облако пыли, оно было густое и плотное, похожее на собачью голову с разинутой пастью и бешено вздыбленной шерстью.
Солнечный свет замутился, и солнце сквозь это облако казалось совсем черным. Набатно забухал колокол, и тотчас раздался крик: «Газы, передавай дальше!» Люди панически заметались, а какой-то прапорщик растерянно закричал:
— Ложись! — У него были огромные глаза, испуганные и покорные, как у загнанного животного.
Родион схватил своего друга за руку и крикнул ему:
— К речке, к речке сворачивай! Живо! Не рассуждай!
— Не слышу, ни хрена не слышу. Заложило мне ухи громом, — плачущим голосом отвечал Филимон.