— Да, но это все он, а кто же я? — воскликнул вдруг старик с тяжелым недоумением и развел руками. — Я Ков-Кович, он Ков-Кович. Кто Ков-Кович? — быстро пробормотал он и, тотчас забыв свой вопрос, снова стал рассказывать пространно и хаотично то о том, что санскритский язык произошел от европейских, завезенных в Индию миссионерами, а не наоборот, как принято считать, то о том, что в древней Греции никогда не были и не могли быть до книгопечатания такие многотомные творения, скажем, Сократа, Платона, Аристотеля, Софокла, Аристофана. Как мог галл Сульпиций у Тита Ливия предсказать точно лунное затмение за 168 лет до нашей эры, если это стало возможным лишь после Коперника? Каким образом Птолемей повторил ошибки Дюрера, который выгравировал на меди карту звездного неба по приказу Георгия Трапезундского? Не разумнее ли предположить, что все эти авторы появились совсем в другие времена, когда страх перед инквизицией и аутодафе принуждал просветителей той мрачной эпохи скрываться под забытыми именами древних греков и под видом лукавых языческих мистерий клеймить пороки, невежество и жестокость своих современников?
— За пять столетий святейшая инквизиция сожгла на кострах в Европе четыреста тысяч человек, — сказал Ков-Кович, содрогаясь от ужаса.
И снова стал излагать свои невероятные догадки: высчитывая время создания библии, этого замечательного эпоса, автор необычайной исторической концепции пришел к выводу, что не было никакого еврейского царства в Палестине и самих евреев там не было, а была секта в Риме. И если слово Иегова означает бог-отец и происходит от искаженного слова Юпитер, в родительном падеже Иовис, то имя Авраам, Абрам, Аб-Рам — господин Рим — означает папа римский. И уж конечно никогда не было легендарной личности Иисуса Христа, чья родословная насчитывает столько же поколений предков, как и Рамзеса Второго, а миф о нем создал основатель христианской литургии Василий Великий…
Тут вдруг какая-то сила сдернула с койки Пафку Дракина, он подскочил к старику и задохнулся от ярости. Некоторое время речь его состояла из диких междометий и бессмысленных восклицаний. Наконец он заорал:
— Антихрист! Франкмасон! Христопродавец! В каземат тебя, сатану, в каторгу, в кандалы, в петлю, в костер!.. Ирод Люцифер! Жидовский пророк!..
— Довольно трещать, ты, консервная банка на собачьем хвосте, — сказал ему Шуйский с презрением.
В ответ купеческий сын разразился злобной бранью по адресу жидов и марксистов.
— А ты говоришь — Аб-Рам, господин Рим… ха-ха! Абрам, Абрашка… мало их резали. Разбрехался, старый козел! Цыц! Смотри у меня, я тя вмиг скручу…
В дверях показался служитель Семейко.
— Не кричать! — приказал он.
— Здесь диспут, господин Семейко! — заюлил Пафка Дракин и расплылся в угодливой улыбке. — А он крамолу разводит, недозволенные речи произносит. Не допущу…
— Не очень-то заносись, ваше степенство! Здесь все дозволено, как вы есть сумасшедшие. Ишь, опричник нашелся, — невозмутимо заявил Семейко и прикрыл за собой дверь.
Напуганный воплями, Ков-Кович опять лишился памяти и умолк, пугливо озираясь. Он поманил к себе Родиона пальцем.
— Кто я? — И не ожидая ответа: — А ты кто, тоже больной?
Родион не сразу ответил, ему тяжко было признаться, что он здесь на испытании умственных способностей. Был ли он контужен или не был — сейчас это уже не имело никакого значения. Стремление к великому здесь почитается манией, а нежелание отречься от своей идеи — болезнью.
— Но какая же твоя идея? — поинтересовался Ков-Кович.
— Служить обездоленным и угнетенным и повести их в страну добра и справедливости, — отвечал Родион убежденно.
У старика вдруг заблестели выцветшие глаза, как будто он услыхал голос своей юности.
— Бедная Россия! — сказал он тихо, покачивая большущей взлохмаченной головой. — Лучшие твои умы томятся в тюрьмах и сумасшедших домах. Господи! Дождемся ли мы зари? — Он близко склонился к Родиону и зашептал: — Я знал Желябова и Перовскую, мне показывал свои чертежи Кибальчич. Это были настоящие люди. Беда как мало настоящих людей, все больше подделки. С помощью страха и подавления они управляют миром. А что будет, коли в их руки попадет эликсир молодости или секрет философского камня? Не употребят ли они величайшие блага во вред людям? Не погубят ли они род людской? А какой сегодня год? — спросил он внезапно.
— Тысяча девятьсот пятнадцатый.
— Что? — испуганно закричал старик. — Не может быть. Я ослышался. Повтори! Боже, боже, тридцать пять лет… Потерялся человек среди бела дня в Петербурге, чтобы найтись через тридцать пять лет… Как иголка — вошла в руку, вышла в ногу… — Он застонал и надорванно заплакал.
Родион безмолвно сидел возле него, исполненный сострадания и тоски. И как бывало с ним, когда реальное переплеталось с фантазией, в его душе возник сказочный образ народного великомученика. Тогда он взял руку старика и без слов поцеловал ее.
Старик перестал плакать, поднял седое взмокшее лицо.