Шуйского увели в угловую — самую отдаленную палату, «палату смертников», как ее называли. К ночи у него открылся жар и бред. Он рычал и бесновался, исполнясь нечеловеческой силы. Глазок в изоляторе, застекленный толстым, в два пальца, корабельным стеклом, вылетел, как плевок, от одного его удара кулаком. Правда, он размозжил себе кисть. На него с трудом надели смирительную рубаху и бросили, как колоду, на койку.
Он выл двое суток без перерыва. Его вой проникал в коридор, заражая больных неистовством, страхом, исступлением. Служители совсем сбились с ног. Лишь доктор Васильчиков сохранял невозмутимое спокойствие, ибо то, что случилось, не могло не случиться!
На третьи сутки перед рассветом, когда затихает сонный мир в преддверии нового дня, Николай Илларионович Шуйский умер от внезапно открывшейся сердечной слабости.
Юный фантазер расстраивает козни коварного чародея
Смерть Шуйского потрясла и устрашила Родиона. Он понял, что всякого попавшего сюда ожидает поздно или рано та же участь и спастись можно лишь бегством. Он также понял, что испытание для него кончилось и доктор Васильчиков более не властен над ним.
Неожиданно доктор вызвал его к себе.
Родион застал доктора за привычным занятием: тот выгонял из комнаты забравшиеся на подоконник ветви липы, которые шумно сопротивлялись, роняя на пол сухие пожелтевшие листья.
— Ну-с, образумились, господин полководец? Поняли наконец, к чему это ведет? — спросил Васильчиков, не поворачиваясь и не прерывая своих воинственных занятий.
Это было верхом бесстыдства — так равнодушно говорить о гибели Шуйского. На Родиона напала дрожь не робости, а возмущения, и он высказал доктору все, что думал о нем, назвав его «железным пауком».
Васильчиков терпеливо выслушал, оставил в покое ветви липы, наполнившие комнату сердитым шелестом, обернулся, как-то криво и судорожно улыбаясь.
— Есть в вас хоть крупица здравого смысла, Аникеев? А если есть, то вы не могли не видеть, что Шуйский болен. Ведь это только так говорится — притворство, симуляция. Эпилептик — тот действительно способен притвориться в припадке, на то он и эпилептик, опытный человек. А уж какое тут притворство, когда душа измучена, раздвоена и вся горит… «Натянут лук, не стой перед стрелой». Помилуй бог от такого притворства… Даже если бы я отпустил его, все равно он воротился бы назад, да еще бог весть что натворил бы. Его болезнь слишком далеко зашла. Он попал в капкан. По чьей вине — это вопрос другой, но только не по моей. Поверьте мне, Аникеев, я говорю вам правду.
Доктор Васильчиков говорил с иронией и грустью, но его слова не трогали Аникеева. Родион не мог забыть, как боролся Шуйский с одолевавшим его безумием, как валялся в ногах, просил, умолял, заклинал бездушного доктора отпустить его. Это было единоборство разума с безумием, жертвы с палачом, ангела с дьяволом.
— Вы, чего доброго, и меня задерживаете ради моей же пользы? — сказал Родион вызывающе.
— Вот об этом я и хотел с вами поговорить, — отвечал доктор, не замечая его колкостей. Он выбросил ветви липы за окно и с силой захлопнул раму, так что задребезжали стекла.
Родион понял, что на бедной липе доктор сорвал душу.
— Друг мой! — сказал доктор с неожиданным теплом в голосе. — Мы беспомощны в борьбе с болезнью мозга, беспомощны до отчаяния. Мы бродим впотьмах. Мы знаем только одну сторону психической болезни, ее внешнее проявление. А ведь есть и невидимая сторона, как у луны, сокрытая за стенками черепа. Что там делается? Химическое ли нарушение или незримый микроб разъедает мозг? Что мы знаем? Пока что только одно: лучшее лекарство — это доброта, спокойная, заботливая, терпеливая доброта… И вот что я скажу вам, Аникеев!
На миг у Родиона мелькнула отчетливая мысль, что доктор никакой не чародей и не волшебник, а разумный и совсем не плохой человек.