Родион обернулся. Перед ним стоял городовой, дородный и грузный, как битюг. Надо было что-то сказать, и Родион не нашел ничего разумней, как спросить дорогу на вокзал. Он хотел с первым же воинским эшелоном отправиться на фронт.
Полицейский ухмыльнулся и подмигнул ему:
— Хе-хе! Шутки шуткуешь. На фронт! Только твоей шапки там и не хватает. Я, брат, старый воробей, на мякине не проведешь. Коты-то на тебе больничные. Гляди, как расшлепал. А ну, сказывай, из какой тюряги бежал?
Родион протестующе отмахнулся:
— Ни в какой я тюряге никогда не был.
— Брешешь! — заявил фараон и шмыгнул носом. — Лей-заливай, да не переливай! Марш давай в часть, там разберут — кто ты да что ты и где на тебе клеймо поставить.
Родион понял, в какую влип беду, и взмолился:
— Отпустите! Христом-богом, отпустите! Не вор я, ничего не крал, и не бродяга, никого не обидел…
— Оно конечно, — рассудительно сказал фараон. — Отчего не отпустить? Будь ты дезертир, или шпион — тогда ясное дело, тебе гроб с музыкой. Чай, ты крещеный? И у нас в душе крест есть. Ежели бы за драку там аль за дебоширство какое, отчего, и отпустить можно. Только ты, видать, под эти статьи не подходишь. Опять же, у кажного предмета своя цена. За драку без пролития крови — желтенькая. А ежели с небольшой кровью — из уха там или из носу — зелененькая. За дебоширство без битья посуды, но с легким рукоприкладством — синенькая. А за хулиганство без увечья и членовредительства — тут красненькая, не меньше. Такса известная. Дальше прискурант не твоего звания и чину. Там уж ежели купец гильдейский в разгул пошел, зеркала бьет, кому чего горчицей мажет и протчее… — Он сложил пальцы щепотью и сделал ими движение, которое на всех языках означает одно и то же: гони монету.
Родион ответил также безмолвным знаком, понятным во всех точках земного шара: уныло развел руками, — дескать, рад бы в рай — грехи не пускают, нет ни гроша.
— Можно вещью какой, ежели имеешь, — сказал городовой. — Почем нынче овес небось знаешь?
Но и вещей у Родиона не было.
Фараон укоризненно покачал головой: раз, мол, так, нечего огород городить.
Красноречивая пантомима кончилась.
— Ну! — сказал городовой односложно.
Родион не тронулся с места.
— Ну! — повторил нетерпеливо фараон. — Много, что ль, мне на тебя слов тратить, чертов лоботряс!
И тогда Родион вдруг кинулся наутек. Но городовой с непредвиденной ловкостью и проворством настиг и сгреб беглеца.
— Куда? Куда? Ты у меня побегаешь, — сказал он беззлобно. — Оно конечно, бегать тебе положено, и мне тебя ловить тоже положено. Давай, давай, не задерживай! По всему видно, из тюремной больницы драпанул.
Родион начал было возражать, но потом сообразил, что лучше прослыть беглым из тюрьмы, нежели из сумасшедшего дома.
Тем временем собралась толпа, громко выражая сочувствие арестованному и презрение полицейскому.
Тогда городовой огласил улицу пронзительным свистком. Мигом сбежались полицейские и дворники.
Родиону скрутили назад руки, так что он и шелохнуться не мог, и доставили в часть в сопровождении такого эскорта, точно государственного преступника.
Беглец подвергается новому испытанию, еще более страшному, нежели все предыдущие
Столь шумное его прибытие всполошило господ полицейских.
Из-за деревянной перегородки вылез околодочный, подошел к Родиону, внимательно оглядел его своими желтыми, беспокойными, как моль, глазами.
— Стой смирно. Обыскать молодца! — сказал он, прищурясь.
Городовой с бляхой № 428 приступил к делу. Тщательно обыскав арестованного, он нащупал что-то в зашитом кармане гимнастерки. Он не стал отпарывать карман, а вырвал его попросту с мясом, достал это что-то, завернутое в белую бумагу, развернул, извлек фотографическую карточку и подал начальству.
— Это кто? Сестра? Невеста? — спросил околодочный, с интересом рассматривая небольшой кабинетный портрет молодой и очень миловидной женщины. — Тебя спрашивают, таракан запечный! — Он обнаружил надпись внизу под снимком, сделанную мелким, четким почерком и не по-русски. — Ты кто? Православный? — спросил он подозрительно.
— Да.
— А что тут написано, прочитать можешь? Руками не трожь, глазами читай!
На Родиона вдруг глянула Анна, спокойная, нежная, озабоченная и верная подруга его: тот же правдивый, светлый взгляд, тот же добрый, ясный очерк рта, тот же чуть безвольный, упрямый подбородок. А надпись, сделанная по-немецки, содержала всего три слова: Ich liebe dich! Они глубоко проникли в сердце Родиона, эти прекрасные слова: я люблю тебя! Ведь это было первое ее признание.
Конечно, ничего общего не было у его рыжеволосой красавицы с изображенной на карточке хорошенькой и пышной смуглянкой. Но так уж было устроено его воображение, находившее в каждой женщине чудесное сходство с Анной.
С любовью и тревогой смотрел он на Анну, и без слов понятно было всем, как дорог и близок ему ее портрет.