— Почему такой молодой? — Доктор Васильчиков что-то шепнул ему на ухо. — Ага, понимаю, доброволец, фронтовик, прислан на испытание, великолепно, будем комиссовать, — сказал Почечуев, вытягивая шею, отчего красноватые бакенбарды выбрались из-под стоячего воротника кителя, похожие на вареных раков.
Слово «комиссовать» звучало у него точно «колесовать», и это подействовало на Родиона удручающе. Он покосился на Василька, тот с безучастным видом рисовал пальцем на столе и на Родиона даже не взглянул.
И тогда Аникеев вдруг заговорил горячо, правдиво, честно, прося лишь об одном — отправить его обратно на фронт.
— Пример, достойный подражания, — сказал подполковник, расплывшись в ухмылке. — Смотрите на него, контужен, а рвется на фронт. Герой! Не то что иная падаль! Стало быть, ты здоров?
— Так точно, здоров.
— Как же ты сюда попал?
— На испытание.
— Стало быть, не совсем здоров.
— Почему?
— Сюда здоровый попасть не может. А раз попал, значит, болен или прикидывается. Ты-то ведь не прикидываешься?
— Нет, что вы…
— Значит, болен, — сказал подполковник с сожалением. И, желая окончательно убедиться в правоте своей, прибавил: — Скажи-ка, братец, какой у нас нынче месяц? Не помнишь? А год какой? Тоже не помнишь?
Родион тупо молчал. Какого свалял он дурака. Кому вздумал говорить правду. «Что делать? А если спеть или сплясать», — думал он мучительно, до боли в корнях волос.
— А за что мы воюем? — продолжал допытываться Почечуев. — Забыл? Ай-ай-ай, забыл…
Тут Родион сделал самое неожиданное открытие: он действительно не знал, «за что мы воюем». Он пристально посмотрел на подполковника, перевел виноватый и вопрошающий взор на доктора, смешно и весело надувавшего щеки, чтобы не прыснуть, снова поглядел на Почечуева и вдруг сказал убежденно:
— А ведь вы обезьяна, — и покинул комнату.
Подполковник сперва хихикнул, потом словно поперхнулся и, медленно заплывая коричневой краской, как при удушье, вскочил и заревел:
— Мерзавец! Скотина! Думаешь, сумасшедший — так тебе все дозволено. Шалишь, я тебе покажу кузькину мать… — Но, видимо, спохватился, что ничего он ему показать не может, и мрачно заключил: — Сумасшедший. Опасен. Посадить на цепь. Кто там еще? Давайте следующего. Живо!
Родион Аникеев бежит из сумасшедшего дома, но попадает в тюрьму, что называется из огня да в полымя
Служитель Семейко принес одежду для Варнавицкого, которого комиссия признала годным к строевой службе. Но по случайности захватил одежду Шуйского, приготовленную для того, чтобы вернуть ее родным.
— Блаженный, постереги! — сказал он Родиону. — Кумплект неполный, за сапогами смотаюсь. Видать, на фронте дела куда как плохи. До вашего брата добрались. Ехали прямо, а попали в яму. Так-то. — Он гулко вздохнул.
Родион увидел сложенную на стуле одежду и затрепетал. Весь напряженный как струна, он осторожно обошел палату, выглянул за дверь.
Купеческий сын спал; Варнавицкий, укрывшись с головой одеялом, дрожал и трясся; Раскин обливался беззвучными слезами, а старик Ков-Кович что-то быстро и неразборчиво бормотал.
Родион поклонился им всем, как кланяются мертвым, запихнул под халат принесенную служителем одежду и среди всеобщей сумятицы, охватившей дом, благополучно вышел в сад. Наспех переодевшись в сумеречной и пустынной глубине сада, он осторожно подкрался к рыжему сторожу, задремавшему у калитки, быстро юркнул мимо него и выскочил за ограду.
— Эй ты, малый! — обалдело крикнул ему рыжий сторож, весь в нимбе табачного дыма, не понимая, откуда взялся паренек в военной гимнастерке и в штанах цвета хаки.
Но Аникеев припустил такой бойкой рысью, что легкие войлочные туфли за две минуты превратились в пыльные лохмотья. Он махнул прямиком через кладбище.
Только достигнув городской черты, он остановился, чтобы отдышаться. Лишь сейчас он осмыслил чудесное свое бегство. Оно совершилось просто, внезапно, неподготовленно и беспрепятственно, — похоже, не без тайного содействия служителя Семейко. И Родион мысленно помянул его добрым словом.
Улица была безлюдна, ветер катил по мостовой пыль и сухие опавшие листья. После долгого жаркого лета осенний воздух еще удерживал последнее тепло, мягкое, нежное, пахнущее козьим молоком.
Двое мальчишек с деревянными сабельками играли в войну. Оба резво петушились.
— Раз ты немец, значит, я тебя побил, — говорил один из них.
— Не форси! — отвечал другой. — А кто у тебя Ковну, Гродну, Вильну оттяпал?
— А может, я понарошку — сожрешь вот и подавишься.
— А я у тебя Двинск, Пинск, Минск сожрал.
— Что ты врешь?
— И не вру. Я всю Россию заглотаю, как окунь себеля.
— А я тебе сейчас в ухо дам, — сказал мальчишка и резким движением смахнул противника наземь.
Эта смешная сцена показалась Родиону не веселой, даже унизительно обидной. «Куда как далеко немец забрался». Он печально вздохнул и быстрей зашагал прочь.
Тут вдруг кто-то положил ему на плечо тяжелую руку и сказал густым, сиплым голосом:
— Куда, борзой, куда, говорю, поспешаешь, аж пятки в задницу влипают?