— Ты птичек любишь? — спросил вдруг Владо-Владовский. — А я люблю. Русский человек не может не любить птичек. Кенарь, например, или щегол как поют, слыхал? А как до самой земли ласточка ныряет, видал? Мое такое соображение: кто не любит птиц, а также рыбной ловли, тот, стало быть, не понимает русской природы. Русский ты человек?
— Да.
— Православный?
— Да.
Он посмотрел на юнца и прищурился:
— Попортили нам татары породу. Иному по всему обличью голубоглазым быть, а у него, глядишь, очи карие и даже чуточку раскосые. Ты не с севера ли, где мордвы много?
— Нет.
— М-да! Ты, похоже, голубятник, — сказал он, отлично заметив, как при упоминании о птицах у юнца оживилось лицо.
— Был, — коротко ответил Родион, вспомнив свою голубятню под железной крышей, и глаза его заволоклись печалью.
— А голуби у тебя какие были? — спросил начальник тюрьмы совсем по-отечески. — Дутыши? Вертуны? Монахи? Чайки?
— Обыкновенные, — неохотно буркнул Родион.
— Небогат, знать, был. Оно и понятно, откуда у рабочего человека деньги. Особливо нынче, когда кругом сплошное мошенство. Ты только вникни: набойки полтинник, куафер без одеколону — четвертак. Дерут с живого и мертвого. А заработки прежние, вот те и камуфлет. Отец твой кто?
— Столяр, — отвечал Родион, смущенный столь вольными суждениями толстяка.
— А ты небось в подручных был у отца?
— Нет, я учился.
— В городском?
— В гимназии.
— М-да. Я так и думал. — И, подойдя к окну и глядя поверх остроконечных прутьев чугунной решетки куда-то вдаль, где за серым тюремным камнем открывался степной простор, мечтательно сказал: — А хороша, братец, сейчас пора в среднерусской полосе. Сидишь на бережку — святая тишина. Слетает желтый лист, сережки сияют на березе, примолкли птички… а в лесу рябина густа и красна, — знать, перезимует сытый дрозд… и медленно ныряет поплавок… Ты орловский или рязанский?
— Я из Варяжска, — отвечал Родион.
— Из Варяжска? — изумился Владо-Владовский. — Помилуй! Да ведь такого города в России нет.
— Почему? Вся средняя Россия состоит из таких городов, — отвечал серьезно Родион, понимая, куда клонит начальник тюрьмы.
— Так, так, — Владо-Владовский был озадачен: не переиграл ли его этот молодчик, прикинувшись простачком.
Родион молчал, с тревогой и тоской глядя в окно на необозримую, выгоревшую, пустынную степь. По краю ее, у самого небосвода, вдоль белых облаков, которые лежали, казалось, на земле, как горы хлопка, бежала вереница телеграфных столбов, бежала к воспоминаниям, мечтам и близким людям.
— Чудак мальчишка! Экой ты упрямый, — брюзжал начальник тюрьмы. — А я с тобой, братец, начистоту, без всяких там подножек и подсечек. Не надоели тебе напрасные молчанки? Я ведь христианин, гуманный человек. Написал было определение: отправить тебя этапным порядком по месту жительства. А где оно — твое местожительство? Скажи, какой упрямец, точно человека зарезал…
С каким облегчением назвал бы себя Родион, будь он уверен, что его не возвратят туда, откуда он так счастливо бежал. Вернуться в мертвый дом — при одной этой мысли у него холодело все внутри.
— Как быть с тобой, ума не приложу, — продолжал Владо-Владовский, опустив на грудь все три своих могучих подбородка. — Есть такой давний закон о безродных бродягах, еще со времен Александра Благословенного. М-да. Устроим тебе порку, выжжем тавро на плечах и груди и сошлем навечно в самые отдаленные места Сибири с ворами и убийцами. — Он говорил с грустью и сожалением, точно в дружеской беседе.
От всего его облика веяло незлобивостью, даже благодушием, а Родион испытывал перед ним необъяснимый страх. С чего, думал он, смотритель централа, известный своей лютостью, возится с ним?
До сих пор все было обыденно и заурядно: вонючая камера, пропахшая потом и мочой, вшивые нары, потные стены, по которым, пробиваясь сквозь густую плесень, стекают ледяные зеленые капли воды; штрафной карцер, темный и тесный собачник, где нельзя ни встать, ни вытянуться на полу во весь рост. И вдруг — эта большая, хмурая комната, как бы взятая из средневекового замка, и толстый начальник тюрьмы, исполненный терпимости и благочестия. Родион был сбит с толку, одурманен, словно глотнул наркоза.
— Ну, говорить будешь? Неспроста ведь молчишь? — снова сказал Владо-Владовский. — И охота тебе в тюряге сидеть?
Но в том и заключались особенности нашего героя, что, воспринимая удары судьбы как назначенные ему испытания, он был уверен, что его и сейчас постигло новое испытание. Правда, от него пока ничего не требовали, никаких невозможных признаний и никаких отречений, а только — кто он и откуда явился.
Следующим днем случилось неожиданное событие. Это было на прогулке. Заключенные шли беглым шагом, заложив руки за спину, шли гуськом по кругу, не смея задержаться ни на миг.