Устно же советовал своим подчиненным: избегать наружных кровоизлияний, а пытки применять лишь в том случае, когда уже нет надежды, что узник выйдет на свет божий.
Когда Фомка Кныш привел к начальнику тюрьмы юного арестанта, ослабевшего от голодовки, Владо-Владовский сидел за столом под царским портретом.
Перед ним лежало дело Бесфамильного.
«Доношу их высокородию, что энтот Бесфамильный, который есть без фамилии и не хотит в ей признаться, происходит из города Вериги али Варяги и есть политический отъявленный и говорит про царство добра и справедливости, а силы он огромадной и ненароком может насмерть забить».
«Во имя божие довожу до сведенйя вашего высокоблагородия, что юный злодей и в больнице продолжает скрывать свое имя. Он хитер и притворствует дурачком. Лба не крестит. Силы большой. С виду кроток и смирен, во тьме его души сокрыты неотмолимые грехи».
На обоих донесениях было выведено твердым почерком самого Владо-Владовского: на первом — «дурак», на втором — «и дармоед».
Владо-Владовский с любопытством поглядывал на необычайного юнца. В арестантской, не по росту и не по фигуре, серой, словно из мешковины, волосатой одежде, с исхудалым лицом, резким и выразительным, с прямыми, колючими волосами, которые начали отрастать и топорщились в разные стороны, налезая на широкий выпуклый лоб, малый выглядел гораздо старше своих настоящих лет.
Внимание Родиона привлек портрет царя. Государь был изображен во весь свой невысокий рост, в зеленом полковничьем мундире, и столько было в рыжеватом лице его розового елея, что казалось, за спиной у него невидимые крылья. И юный узник вдруг погрозил царскому портрету кулаком.
Владо-Владовский даже рот разинул от изумления, а Фомка Кныш, стоявший у двери, мелко и быстро перекрестил себе живот.
— Ты что, спятил? — спросил Владо-Владовский.
— Нет.
— Значит, прикидываешься?
— И не прикидываюсь.
— Врешь!
— И не вру.
— Как же не врешь? Сперва прикинулся Фомой родства не помнящим, а теперь, прямо сказать, сумасшедшим. Ишь ты, какое выкинул коленце.
Слово «сумасшедший» отрезвило Родиона, он опомнился.
— С детства я встречаюсь повсюду с этим, портретом, — сказал он с горечью. — Но я никогда не думал, что царь может так равнодушно смотреть на злодеяния, которые творятся в его империи. Виданное ли это дело… Хватают среди бела дня невинного человека, избивают, бросают в тюрьму и забывают о нем…
— Твое счастье, что про тебя забыли, — сказал Владо-Владовский спокойно, иронически и заинтересованно. — Давно бы потопал по Владимирке прямиком в Сибирь. Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?
— Понимаю.
— И слышишь, что говоришь?
— Я говорю, что думаю.
— М-да. Каков удалец, говорит, что думает. А что же ты еще думаешь?
— А то, — отвечал юнец, не улавливая насмешки в его вопросе, — а то, что, если таких преступников, как я, в тюрьме много, тогда она полна невинными людьми.
— Вот как! Но почему же в таком случае ты отказываешься назвать свое имя?
— Зачем? — отрывисто и напряженно молвил юный узник. — Чтобы замучили всю мою родню?
— Что за ахинею ты несешь, скажи на милость? При чем тут твоя родня? За твои грехи ты один в ответе.
Узник презрительно покачал головой:
— Как бы не так. Господин Сыч на этот счет совсем другого мнения. — И он повторил три принципа правосудия пристава Сыча: если двое на тебя показывают, значит, ты виноват, а виноват — кровь из носу, а признавайся, ну а признался — тут хватай всю родню за соучастие.
Владо-Владовский понимал, что перед ним не простой бродяжка, который не смеет назваться из стыда и боязни — как бы его не отправили этапным порядком на родину. Его подмывало огреть нахального мальчишку по шее разика два, но он сдержался, а только потер руки, так что слышно было, как кожа скрипит.
— Что за вздор. Какой такой Сыч? Ах, Сыч! — сказал он, как бы вспоминая. — Знаю, знаю. Дурак. Впрочем, и дурак бывает мудрецом. Но тогда, спрашивается, к чему твоя голодовка, если ты не желаешь назваться? Какой в ней смысл?
Узник задумался, и по краям его рта обозначились складки горечи и сожаления.
— Может быть, этого и не понять, — сказал он, как бы размышляя вслух. — Но я не мог иначе выразить свои чувства к вам.
Владо-Владовский был поражен ответом, прозвучавшим скорей печально, чем нагло. Он видел, что узник едва держится на ногах от слабости и усталости. И тогда он сказал своим ворчливо квакающим голосом:
— За откровенность хвалю. Ты сядь. Давай поговорим. — Он приказал надзирателю выйти за дверь.
Только сейчас Родион огляделся по сторонам. Кабинет начальника тюрьмы, просторный, высокий, с продолговатыми и узкими окнами, похожими на бойницы, с камином за железной оградой, скорей напоминал старинный замок. И сам Владо-Владовский, этакий благодушный толстяк с веселыми глазами в легкой паутине морщинок и с тремя подбородками, распустившимися как жабо, менее всего похож был на тюремщика.