— Пойдем-ка, Родион Андреич! Нам пора, — сказал ему Филимон, заботливо тронув его за плечо.
Тут обнаружилось, что новые башмаки Родиона пропали.
— Эх, люди!.. — сказал Филимон в сердцах и стал яростно прокладывать дорогу в толпе.
За ним следовал Родион, босой, заметно прихрамывая, с волдырями от ожогов на лице.
Люди молча расступались перед приятелями, не смея более смеяться над Родионом из страха перед его грозным спутником.
Некоторые соображения Филимона Барулина о порядках отечественных и иноземных
Филимон увидел городового и выложил ему свое возмущение и свою досаду.
— Ваше степенство, — сказал он, чуть не плача, — башмаки свистнули… новенькие, прямо сказать, горяченькие, ей-ей… у него вот, у малого… пособите, ваше степенство! В кои веки сапоги справишь…
Городовой смерил «малого» с головы до босых исцарапанных и запыленных ног и изрек размеренным и густым басом:
— Разули, значит, среди бела дня. Это разбой. Надо изловить.
— Вот именно, господин блюститель! — подхватил Филимон. — Изловите, сделайте милость.
— Это кто? Я-то? — спросил удивленно городовой. — Мне никак нельзя, потому я при исполнении… постовой, так сказать. Сам излови, сам и приведи. И чтоб улика была. Что у тебя украли? Сапоги?
— Нет, башмаки. И не у меня, а у него.
— Все равно. С башмаками и приведи. Иначе не годится, иначе самого могут к ответу притянуть. Потому, скажут, не пойман — не вор. Либо вещественно, либо свидетели нужны. — Он пожевал пустым ртом. Усы у него висели как сосульки, и борода свисала сосульками, и весь он был какой-то замороженный и говорил безучастно, глядя из-под тяжелых, набрякших век. — Опять же свидетели посторонние нужны, чтобы ни в родстве, ни в свойстве. А то поклеп, скажут, тебе же, дураку, статью припаяют. Мало ли чего ты на человека наплетешь? Ты, может, скажешь, что он тебя убить хотел. Мало что хотел. А не убил. Вот когда убьет, тогда придешь. Вот ежели бы он выразился… про губернатора, скажем, или еще про кого повыше… — сказал вдруг городовой и оживился.
— Про губернатора не выражался, — буркнул Филимон.
— А не выражался, и нечего огород городить, — разочарованно сказал городовой. — Проходи, проходи! Гляди, народ собрал.
Действительно, собралась изрядная толпа. Тут сам потерпевший нерешительно подал голос: дескать, а башмаки-то все-таки стащили.
— У кого? — тупо спросил городовой.
— У меня.
— А кто стащил?
— Этого я не знаю.
— А встреваешь. А я нешто знаю? Я тоже не знаю. И как это тебя средь бела дня разули? Ножом, что ль, пригрозили?
— Я сам разулся.
— Зачем? В состоянии, что ль, был… пьяный, так сказать?
Тут снова вмешался Филимон Барулин:
— Да ведь он, ваше степенство, господин блюститель, разулся, чтобы ему вольготней было за дитем слазить.
— За каким таким дитем? Детей, что ль, ворует?
— Да нет, из полымя вытащил, на пожаре. Вон обгорел-то как малец.
В толпе сочувственно зашумели. Но городовой поднял опущенные веки, раскрыл мутные, бесцветные глаза и убежденно заявил:
— Ага! Вот ты кто. Из огня повадился чужое добро таскать. Для того разулся, чтобы тише было по крышам бегать. Эй, мастеровой, — обратился он к Филимону, — не этот малец у тебя сапоги слямзил?
— У кого? — обалдело спросил Филимон.
— У тебя.
— Тьфу, козява! — плюнул Филимон. — Сапоги-то его, а не мои.
В толпе раздались смешки. А городовой рассердился:
— Ты это на кого плюешь? Как смеешь? И что это за козява такая? Кто тебе тут козява? А ну давай в часть, живо, оба давай, не разговаривать. Там разберут, кто у кого и чего спер…
Дело принимало худой оборот, приятели сочли за благо ретироваться. А народ из сочувствия помешал городовому их преследовать.