Мир прекрасного неизмерим: над Родионом простиралось небо, беспрестанно меняясь, то голубое, то синее, то бледное, тронутое зарей, отливая опалом и наполняясь краской закатившегося солнца. И ветерок, пахнущий мятой, и красноватые лучи заката, которые ложились прямо в ладони, теплые и нежные как пепел. И лес вставал в сиянии осенних красок. Так радостно было Родиону, точно он все это видел впервые.
Однажды Филимон завел беседу о том, куда, мол, им теперь податься глядя на зиму.
Родион видел для себя одну дорогу: на фронт.
— Эх, Родион Андреич! — с горечью сказал Филимон. — Нету ходу простому человеку в России, вот беда. Недаром говорится: курица не птица, солдат не человек. Вот ежели бы тебе, к примеру, не рядовым, а прапорщиком быть или корнетом… тогда и разговор с тобой другой пошел бы, право слово.
— Твоя правда, Филимон Никитич! — сказал Родион после долгого раздумья. — Любой болван в погонах удачливей самого умного рядового. Не век же нам с тобой рыскать по лесу, как зверям.
Он вновь задумался, как быть: что ждет впереди рядового Аникеева, кроме унижения и позора? И почему-то снова вспомнил подпоручика Шуйского, который собирался, скрывшись под чужим именем, бежать на фронт. Родиону представлялась его жизнь этаким клубком спутанных ниток; их уже не распутать, так не лучше ли начать наматывать новую нитку, более прочную?
Последние колебания Родиона решило самое неожиданное событие: в пещеру явился Ханжин, суетливый толстяк.
— Не бойтесь меня, — сказал он с порога. — Я не филер, не шпик, не провокатор. Я счастлив, что отыскал вас наконец и вижу в добром здравии. Моя фамилия Ханжин, кинорежиссер, будем знакомы, Бонифаций Антонович Ханжин. — Видя замешательство приятелей, добавил: — Я случайно увидел вашего товарища. Вы знаете, я уже однажды был у вас. Вы лежали больной, прикованный к скале, как Прометей. Бедный Прометей! В чем его преступление? Он украл с неба огонь, чтобы светить людям. И за это его приковали к скале.
В пещере было полутемно. Обнаженный до пояса Филимон обжимал выстиранную рубаху. От малейшего движения на спине, груди, руках его вздувались и подрагивали, как пружины, мускулы.
— Ваша игра изумительна, — говорил толстяк Родиону, боязливо косясь на его могучего приятеля. — Беру, сказал поэт, кусок грубой жизни и леплю из нее легенду. Да, сеньор мой, это настоящее искусство, которое не знает ни лжи, ни фальши, ни приукрашивания, ни ходулей. Но зачем оно людям? С них достаточно и зауряд-искусства, вроде выпущенных зауряд-врачами студентов с последнего курса.
— Картон, раскрашенный под гранит, — сказал Родион грустно.
— Вот именно, — подхватил Ханжин. — Ничто не потребляют люди в таком изобилии и с такой охотой, как ложь, замаскированную под правду. Козьма Крючков — вот вам вершина. Что ж, дайте людям этот сладостный обман, пусть получат свою долю гашиша, опиума, морфия. То произведение, в котором вы играли, было гораздо лучше. Но в сферах сказали: не соответствует; где это, мол, видано, чтобы во время войны солдат безнаказанно раздумывал — кому, зачем и для чего нужна война. Это безумие. Убрать, говорят, немедленно. Убрал. Там, говорят, еще один человечек: сам крови не проливал, а других вдохновлял и подстрекал. Тоже, говорят, намек, выбросить. Выбросил. Тут, говорят, еще и это надо убрать, и это, и это. Ладно, говорю, тогда позвольте уж и подпись убрать. Э, нет, говорят, этого нельзя, а кто же тогда отвечать будет? Дитя-то все-таки ваше. Нет, отвечаю, оно уже безотцовское… Благонамеренность — не лучший друг искусства. — И снова заговорил о том, какой великий артист сокрыт в молодом человеке, имени которого он не имеет чести и счастья знать.
И тут он разыграл целую мимическую сцену без слов — сложил молитвенно руки на груди, потом широко развел их, закатил глаза, вздохнул, прищелкнул языком, — дескать, ничего подобного я в жизни не встречал.
Он вогнал Родиона в смущение и краску.
— Ну какой я артист, — отвечал Родион, испытывая неловкость за этого бесстыдного льстеца. — Я солдат и хотел бы стать истинным полководцем, чтобы повести людей в страну добра и справедливости.
Напрасно подавал ему Филимон знаки, чтобы держал язык за зубами.
— Разумеется, — проговорил кинорежиссер Ханжин, почтительно вытянув шею, проговорил таким тоном, словно обращался к душевнобольному, — полководец — это великое призвание. Полководцы, в сущности, величайшие люди. — И с ошеломительной легкостью произнес тираду о пользе войны. — Война, — говорил он, — это перманентное состояние человечества. Не было такого исторического мгновенья, когда бы в какой-нибудь точке земного шара не звенело оружие и не лилась людская кровь. Войны были и будут, пока будут те, которые жрут, и те, которых жрут. Предположить, что наступит время, когда люди перестанут воевать, — неразумно и глупо. Люди тогда расплодятся, как клопы. Не будь войн, человечество сгнило бы в самодовольстве и отупении.