Жизнь людей глазами кроликов полностью

– Что там? – офицер указал на дорогой кожаный чемодан, о котором можно только мечтать человеку, не связанному с фондовой биржей, ископаемыми, криптовалютой или хотя бы с шоу-бизнесом. – Это ваш чемодан?

– Да, — с гордостью и пренебрежением к людям, не имеющим такого чемодана, ответил Клод Саджер.

– И то, что там, внутри, принадлежит Вам?

– Это мясо кролика. Прованского. Это принадлежит Франции!

Откуда это в нём? В снах мы можем быть сразу несколькими соперничающими, враждующими личностями. Сны, словно миксолог в баре, могут расслоить нашу сущность. И если страх и слабость вполне объяснимы у Клода Саджера младшего, то шовинизм? Сила воли? Это тоже про него? Коктейль получался гремучим.

– Откройте, – приказал офицер. Теперь на нём не было фуражки, и выбритая, полированная голова отражала неоновый свет ближайшей лампы.

Шеф достал из кармана ключ и открыл непропорционально большой замок на чемодане. Он был слишком велик для чемодана и больше смахивал на амбарный. Странно, но даже замок был обтянут кожей и татуирован узорами, в точности совпадающими с чемоданными. Это был очень дорогой чемодан и очень большой и дорогой замок на нём. То, что было внутри, и вызвало пробуждение, дальнейшую бессонницу и сомнения.

Внутри чемодана был чёрный пластиковый мусорный пакет. Шефу не терпелось показать всей Австралии, каким должно быть мясо кролика. Заготовка, слиток золота, из которого он сделает прекрасную кулинарную корону. Но когда пакет отвернули… Там была голова Клода Саджера старшего.

– Что это? – спокойно, как будто он достал коробку запрещенных к провозу сигар, спросил офицер. На нём снова появился головной убор, но теперь это была пробковая шляпа, в которых представляются нам колонизаторы девятнадцатого века.

– Это мой отец, Клод Саджер.

– А Вы?

– Я Клод Саджер. А где кролик? Где кролик?

А где кролик? «Где кролик?» – эта мысль больше не покидала Клода Саджера до тех пор, пока он не получит свой багаж в аэропорту Сиднея. Сидя в самолёте, среди спящих соседей, он снова и снова пытался вспомнить. Он не мог ошибиться. Он хорошо помнит. Вот он в туалете. Открывает оба пакета. Достаёт тушку и протирает её туалетной бумагой. Теперь мясо сухое. Не совсем чистое, в плевах и жировых бляшках. Но этим шеф займется на месте, в Австралии. Что? В дверь постучали. Наверное, слишком долго? Прошло много времени? Или нашелся инвалид, которому не терпелось?

– Я бросил рулон туалетной бумаги в пакет, – уже вслух, шепотом, проговаривал свои прошлые действия шеф. – Бумага полностью пропиталась, стала красной. Затем… Затем я положил этот рулон и другую бумагу во второй пакет. С головой и шкуркой, а тушку в пустой пакет. И… И пакет с кроликом. Нет? Потом снова постучали, я сказал: «Сейчас, сейчас. У меня диарея». Я так сказал? Я сказал «диарея»?

Проходящая стюардесса решила, что пассажир обращается к ней.

– Вам плохо? Я могу Вам помочь?

– Что?

– Я могу Вам помочь? Вы звали.

– Нет. Не звал. Иногда проговариваю вслух. Я мешаю остальным? — оглянувшись, спросил шеф.

– Нет. Они крепко спят, – явно кокетничая, сказала стюардесса.

Самолет быстро приближался к восходящему солнцу, поскольку двигался почти навстречу ему. Тонкая малиново-багряная полоса на востоке, которая через час вырастет в жёлтое утро, была видна только из кабины пилотов. В салоне ещё была ночь, а она позволяла забыть некоторые правила дня, в том числе и правила авиакомпаний, не позволяющие личных отношений команды салона и пассажиров. Стюардесса присела на корточки.

– Принести вам еще кофе? – девушка уже вела свою игру.

Молодое красивое славянское лицо. Оно было совсем рядом. Тонкие правильные губы. Полька? Чешка? Это было… как таблетка нурофена, на которую уже не надеялся в разгар ночной зубной боли, и вдруг найденная в старой дорожной сумке.

– Скажите, как-то можно проверить свой багаж?

– Не беспокойтесь, ваш чемодан летит с нами. Это хорошие авиалинии.

– Просто взять его… И… Посмотреть. Извините, я понимаю, дурацкий вопрос.