Антон Петрович покраснел, потому что в словах Онежко, как ему показалось, содержался подтекст, рассчитанный на деликатный укол, а на такие уколы Онежко был большой мастер, что еще сильнее обескураживало собеседника, и он не сразу мог найти должный ответ.
— Сейчас туберкулез вылечивают, — продолжал Онежко. — Представьте себе, каких высот достигнет наука через каких-нибудь пятьдесят лет…
— Простите, ваш отец жив? — неожиданно спросил Павлюк.
— Нет, а что? — удивился, подняв брови, хозяин, потому что вопрос был задан некстати. Но тем, что не стал допытываться, какое это имеет отношение к разговору, оказался выше своего собеседника. — Мы с братом выросли без отца… А вы все же творец. Творец — так, кажется, окрестили вас в концлагере. Я чувствую, что вы уже сотворили мою коронную роль.
— Вы мастер угадывать чужие мысли!
— Правда? — неожиданно приветливо, по-дружески улыбнулся Онежко.
— Видимо, какой-нибудь оберштурмбанфюрер СС…
— Царь!
— Занятно, — проговорил Онежко, и лицо его мгновенно изменилось, взгляд стал холодноватым. — Царь… Чем же я удостоился такой чести? Впрочем, заманчиво. Я мог бы быть царем.
Антон Петрович снова не понимал Онежко — доволен он или обижен? Серьезно говорит или иронизирует?
— Вы прекрасно играете, — дипломатично ответил Павлюк, имея в виду поведение хозяина.
— Я ведь заслуженный артист…
— Вы всюду играете, — уточнил Антон Петрович.
— Это вы уж преувеличиваете, — рассмеялся Онежко, покачиваясь в кресле. — Просто я научился координировать свои чувства так же, как движение указательного пальца. Вот посмотрите: сгибаю, выпрямляю… Четко? Мне это далось нелегко. Жизнь — сложная штука. Высокое искусство, если хотите…
Он пересел с кресла на край дивана, к сидевшей там молча дочери, обнял ее узенькие плечи и долгую минуту сидел задумавшись, не сводя тяжелого взгляда с Антона Петровича. Тот не выдержал и отвел взгляд в сторону.
Заканчивался праздник…
Стелется на поляне синяя ночь. Усталость стелется. Сон… А Онежков герой колеблется: где лечь? Потому что теперь, когда у него корона на голове, то вроде бы и не подходит быть вместе со всеми.
И снова выводит его из сомнений опытный Жрец, обобщающий безошибочную мысль богов:
— Ты отныне властелин над всеми людьми и должен стоять высоко.
— Властелин… Смешно… Может, скажешь Царь?
— Нет, тебе теперь не смешно, я вижу. А за ночь придумаешь себе какую-нибудь божественную биографию и полностью станешь Царем. Это слабость простого смертного — представлять себя бессмертным…
Слуги ставят шелковый шатер, помогают герою, который перестал уже быть Мстителем, но еще не утвердился Царем, раздеться, укладывают его в мягкую постель.
Лежит он, ощупывает бородку, поглаживает усы, успевшие каким-то чудом вырасти на лице, и удивляется:
— Действительно, Я — это Он…
И в поле его зрения попадает молодая пара, и до его ушей доносятся слова влюбленных.
Ю н о ш а. Поцелуй меня.
Д е в у ш к а. Нас могут увидеть.
Ю н о ш а. Теперь нечего опасаться. Злой Чернокнижник убит — повсюду должна воцариться любовь.
М с т и т е л ь, который уже стал Царем
Но вот из-за кулис выходит Женщина с простертыми к нему руками. Она с радостным восклицанием бросается к своему мужу, однако он отстраняется от нее:
— Скройся с моих глаз! Ты меня опозорила, отдалась другому.
— Он силой овладел мною, ты же знаешь, как это случилось…
Роль жены, насильно уведенной от мужа, играла Ольга Лукинична Кудрей. Она была младшей сестрой жены Антона Петровича. Артистка рано овдовела, и семейная трагедия оставила незарубцевавшийся след на ее характере, скрытой печалью и замкнутостью осела в ее синих глазах. Никто не знал, что происходило в душе этой женщины, она подсмеивалась над своими поклонниками, и сестра часто поругивала ее: «Ты себя убьешь своей гордостью!» Но в ее поведении была не только гордость, но что-то такое, чего многие не понимали, не только сестра. Собственно, сестра никогда ее не понимала — ни тогда, когда Ольга выскочила замуж за летчика, хотя любила Литвака всей душой, о чем все кругом знали, ни тем более сейчас, когда, после длительного перерыва, они снова оказались вместе и по-прежнему любят друг друга, однако ничего не предпринимают — ни Литвак, ни она, — для того чтобы оформить свои отношения документально. Действительно, загадка, более того — забота и внимание коллектива, в котором каждый изо всех сил думает о судьбе своих коллег.
Свою героиню Ольга Лукинична приняла с благосклонностью и сразу же вошла в образ, что случалось с нею не часто; старательно и подолгу обдумывала отдельные детали роли. Она словно вросла в судьбу Женщины, настолько естественно и убедительно передавала она каждую сцену. Нашла духовную общность в вымышленном образе своей героини и не сестре, а ей доверяла свои чувства.
