У свекрови было какое-то пристыженное и в то же время заискивающее лицо. Ася старалась на нее не смотреть.
— Сейчас свидание не разрешают. Но здесь никто не увидит.
Ася молчала.
— Ну что же, Асенька?
— Скажите ему… он свободен.
Свекровь тяжело задышала.
— Ты написала ему?
— Нет. Так скажите.
— Не могу, Ася Он не поверит.
— Не поверит?!
— Да… Ты не представляешь, как он мучается, страдает. Ты напиши, у меня есть бумага и карандаш. Я взяла на тот случай, если тебя не позовут.
Ася написала: «Ты свободен. Я все понимаю. Прощаться не приходи. Ты прав: это излишняя трепка нервов. Я буду счастлива, если ты станешь большим артистом. Ася».
Свекровь, взглянув через плечо, всхлипнула.
— Ася, ты ангел! — Она схватила Асину руку и поцеловала ее.
— Не надо!
— Асенька, я буду навещать тебя каждый день. Если тебе трудно станет, я всегда… У меня ведь есть свои сбережения.
— Не надо, я получу по больничному. И потом… мне же здесь ничего не надо. Я вас только прошу… не приходите ко мне.
— Хорошо, хорошо. Как хочешь… Но если что, позвони.
— Да.
— До свиданья, детка. — Она поцеловала Асю в лоб. — Да благословит тебя бог.
Вернувшись в палату, Ася снова легла лицом к стене. В такой позе она лежала теперь целыми днями, притворяясь спящей. С нетерпением ждала ночи. Глотала снотворное и засыпала тяжелым сном. Мучали какие-то кошмары. То она пробиралась через обледенелый Ленинград, искала среди обломков мужа, то бродила по березовой роще: где-то там, за деревьями — Юрка. Видела мелькающий знакомый силуэт, бежала к нему, но деревья смыкались, преграждая путь. Просыпалась с холодным потом на лбу. Потом снотворное перестало действовать… Стоило ей только закрыть глаза, как она видела его крупное, с неправильными чертами лицо, такое характерное, ни на кого не похожее. Ощущала прикосновение его рук.
По вечерам ртутный столбик упорно лез вверх. Пусть. Это к лучшему: не надо вставать, не надо разговаривать, ходить в столовую.
В воскресенье, когда она лежала одна в палате, в дверях неожиданно появилась маленькая, приземистая фигура в белом халате.
— С чего это вы вдруг затемпературили? — спросила Александра Ивановна.
— Не знаю. У нас бывает.
— Вы плохо себя чувствуете?
— Обыкновенно.
— Я звонила к вам в школу. Обком союза обещает путевку.
— Да. Мне написали.
— А когда операция?
— О сроках пока еще не известно.
А ночью не выдержала: встала, накинула халат и тихонько пробралась на чердачную площадку. Присела на широкий низкий подоконник.
По черному стеклу текли дождевые капли. Ася прижалась горячей щекой к стеклу. Чьи-то тихие шаги заставили ее оглянуться.
— Ася, что с вами? — спросила Екатерина Тарасовна, садясь подле нее и беря ее руку в свои.
«Что им всем от меня надо?» — с досадой подумала она. И вдруг, как бросаются в холодную воду, очертя голову:
— Я разошлась с мужем!
Она не знала, зачем это сказала. Достала из кармана халата письмо и протянула его Екатерине Тарасовне.
— Прочтите это. Прочтите, — настойчиво повторила она тоном, заставившим Екатерину Тарасовну подчиниться.
Екатерина Тарасовна, не проронив ни слова, вернула письмо, обняла Асю за плечи и прижала к себе.
Ощутив щекой мягкое, теплое плечо, Ася расплакалась. Потом стихла.
За черными блестящими окнами лил дождь.
Тусклая электрическая лампочка освещала лестничную площадку, узкую дверь на чердак и двух женщин в больничных халатах, сидящих на подоконнике.
Снизу раздался голос Идола:
— Это еще что за хождение по ночам! Больные, идите спать! Завтра будет доложено вашему врачу.
Екатерина Тарасовна поднялась:
— Не стоит подводить Римму Дмитриевну.
Однажды в больницу явился весь класс.
В те пятнадцать минут (больше им не разрешили), пока Ася была с ребятами, все, что ее мучило, вдруг отошло на задний план. Ребята говорили наперебой. Молчал один Ренкевич.
— Как ты живешь, Лева? — спросила она.
Он покраснел:
— Нормально. Вам хоть немного лучше?
Сразу стало тихо. На нее, как в давние времена, смотрели сорок пар глаз.
— О да, конечно! — ощущая всю ненатуральность своего голоса, проговорила она.
— Вас скоро выпишут? — Люда Шарова оглянулась на ребят.
— Нет, это длинная песня.
Они о чем-то перешептывались.
Потом Ренкевич вытащил из внутреннего кармана пальто листок бумаги.
Люда Шарова пояснила:
— Лева посылал в газету «Медицинский работник» письмо, спрашивал, — она смешалась, — ну, в общем, про вашу болезнь.
«Кому-то все же я нужна».
Оставшись одна, Ася прочитала ответ на Левино письмо. Подпись доктора медицинских наук. Здесь она не раз слышала это имя. «Дорогой Лева, ваша учительница, если она будет упорно лечиться, — безусловно поправится. У нас в клинике была больная. Тоже учительница. Сейчас у нее нет и в помине туберкулеза. Сначала она работала в школе взрослых, а вот уже два года — в детской. Она воспитывает не только чужих детей, но и своих. Вы, Лева, решили посвятить свою жизнь медицине. Что же, это похвально! Но знайте: на этом пути терний больше, чем роз. Врач — это не профессия, а призвание. Вы спрашиваете, что главное для врача? Знание и диплом — дело наживное. Главное — любовь к человеку».